Тени на лестнице.

Седьмой месяц. Вертолёт трясло так, что, казалось, сейчас развалится на куски прямо в воздухе. Эш сидела у борта, пристёгнутая ремнями, и смотрела в серое утреннее небо за иллюминатором. Стекло было холодным, чуть запотевшим от дыхания. Она провела по нему пальцем, оставляя полосу, и посмотрела вниз. Там проплывали леса — бесконечные, зелёные, равнодушные. Тысячи деревьев, тысячи возможностей спрятаться, затаиться, умереть. Где-то там, в этих лесах, была цель. Склад. Оружие. Люди, которые хотели их убить. Обычная работа. Обычная работа, от которой у нормальных людей должно сжиматься сердце и неметь пальцы на спусковом крючке. Но она давно перестала быть нормальной. Если вообще когда-то была. Напротив сидел Гоуст. Как всегда, неподвижный, как всегда, молчаливый. Чёрная форма, череп на маске, пустые глаза. Он смотрел в пол, сложив руки на коленях, и, кажется, даже не моргал. Иногда Эш задавалась вопросом: а моргает ли он вообще? Или под этой маской вообще не человек, а машина, созданная для одной цели — убивать? Но потом она вспоминала ночи на лестнице. Его дыхание. Его присутствие. То, как он сидел рядом, не говоря ни слова, и это молчание было громче любых разговоров. Нет, он был человеком. Просто очень хорошо это скрывал. Как и она. Эш смотрела на него украдкой. За семь месяцев она изучила его лучше, чем хотела бы. Знала, как он дышит во сне, если вообще спит. Знала, как двигается в бою: текуче, бесшумно, смертоносно. Знала, что он никогда не заговаривает первым вне заданий. Знала, что по ночам он сидит на лестнице и смотрит в темноту. Знала и ненавидела себя за то, что знает. Потому что знание — это близость. А близость — это боль. Она усвоила этот урок пять лет назад, в том подвале, где умерла её способность доверять людям. Рядом сидел Соуп, жевал яблоко и пытался шутить с Газом, но шутки выходили натянутыми. Даже он чувствовал напряжение. Эта миссия была другой. Слишком тихая. Слишком гладкая. Такие обычно заканчиваются плохо. -…и вот она говорит: «А ты уверен, что это твоя форма?» А я смотрю, а на ней нашивка чужого подразделения! Представляете? — Соуп хохотнул, но смех прозвучал одиноко. Газ вежливо улыбнулся. Эш даже не повернула головы. Гоуст никак не отреагировал. -Ладно, — Соуп вздохнул. — Сами вы скучные. Он откусил яблоко и уставился в иллюминатор. -Пять минут, — раздалось в рации. Голос пилота, спокойный, деловой. — Готовность. Эш проверила снаряжение в сотый раз. Автомат — на месте. Она провела рукой по цевью, проверяя, не заедает ли затвор. Всё чисто, всё смазано, всё работает. Магазины — полные. Четыре в разгрузке, один в автомате. Двести десять патронов. Должно хватить. Нож — в чехле на груди, старый, с выщерблиной на лезвии, который она носила ещё с прошлого подразделения. Единственная вещь, которая пережила с ней тот подвал. Она провела пальцем по выщерблине: шершаво, больно, знакомо. Аптечка, рация, сухпай, вода, фонарик, спички, запасные носки, компас, карта. Всё на месте. Всё работает. Всё готово. Она перевела взгляд на Гоуста. Тот смотрел на неё. Секунда. Две. В его глазах не было ничего. Пустота, как всегда. Но почему-то сейчас эта пустота не отталкивала, а притягивала. Будто в ней можно было спрятаться. Исчезнуть. Перестать быть собой. Потом он отвернулся. Вертолёт пошёл на снижение.

***

Высадка прошла штатно. Винтокрылая машина зависла над поляной в трёх километрах от цели. Тросы полетели вниз, ударились о траву, замерли. -Пошли, пошли! — крикнул бортстрелок, перекрывая шум винтов. Гоуст прыгнул первым. Скользнул по тросу вниз, приземлился, сразу ушёл в перекат, встал на колено, прикрывая остальных. Автомат наготове, глаза сканируют периметр. Эш прыгнула следом. Трос обжёг ладони, но она не обратила внимания. Приземлилась, откатилась, встала рядом с ним. Плечом к плечу. Соуп и Газ спустились следом. Четыре тени замерли на поляне, прислушиваясь. Тишина. Только ветер в кронах и далёкий крик птицы. Лес дышал ровно, спокойно, будто не замечая вторжения. Вертолёт ушёл, оставив после себя запах керосина и гул, который затих вдали. Когда последний звук растворился в воздухе, тишина стала полной. Абсолютной. Давящей. Прайс остался на базе, координировал по связи. Его голос в рации звучал ровно, спокойно, как всегда: -Первая группа, движение к цели. Вторая — прикрытие с флангов. Сообщайте о каждом шаге. Эш и Гоуст двинулись первыми. Они шли бесшумно, как тени. Ноги ступали мягко, распределяя вес так, чтобы не хрустнуть веткой, не шелохнуть листву. Между ними не было слов — только жесты. Рука вверх — «стой». Кулак — «опасность». Два пальца — «двое». Круг из пальцев — «всё чисто». Они понимали друг друга без звука. Это пугало. Но это работало. Эш иногда ловила себя на том, что знает его следующий шаг ещё до того, как он его сделает. Чувствует, куда он повернёт, где остановится, когда ляжет. Будто они были одним организмом, разделённым надвое. Это пугало больше всего. Лес кончился через час. Дальше шла открытая местность: поле, заросшее высокой травой, а за ним, цель. Старое здание, бывший склад, теперь убежище для террористов. Серый бетон, ржавая крыша, выбитые окна. Обычный пейзаж войны. Эш залегла на опушке, прильнула к прицелу. Гоуст в двадцати метрах слева, тоже в позиции. Она видела его боковым зрением, тёмный силуэт на фоне травы. -Вижу двоих на вышке, — шепнула она в рацию. -Вижу, — подтвердил Гоуст. -Соуп, Газ, обходите справа, — скомандовал Прайс. — Первая группа, ждите сигнала. Ждать. Эш ненавидела ждать. В ожидании мысли начинали шевелиться. А мысли были опасны. Они лезли в голову, как черви в гнилое яблоко, прогрызали дыры в броне, за которой она пряталась. Она смотрела в прицел, считала про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Вышка. Двое. Один курит, второй дремлет, прислонившись к перилам. Профессионалы, ничего не скажешь. Таким платят за то, чтобы они смотрели, а они спят и курят. Пять. Шесть. Семь. Где-то справа мелькнула тень. Соуп и Газ заходили на позицию. Она видела их краем глаза: два пятна, движущихся параллельно линии горизонта. Восемь. Девять. Десять. -Первая группа, работаем, — раздалось в рации. — Снятие часовых. Она выдохнула. Задержала дыхание. Плавно нажала на спуск. Выстрел прозвучал тихо — глушитель сделал своё дело. Тот, что курил, осел, даже не вскрикнув. Сигарета выпала из пальцев, описала дугу и погасла в траве. Гоуст подхватил. Второй даже не проснулся. Просто перестал дышать. -Чисто, — сказал он. -Движение к объекту.

***

Они вошли в здание через окно на втором этаже. Эш разбила стекло прикладом, убрала осколки, перелезла внутрь. Гоуст следом. Приземлились на пол, прислушались. Внутри пахло сыростью, гнилью и людьми. Много людей. Этот запах она знала. Смесь пота, немытого тела, дешёвой еды и страха. Он въедался в стены, в пол, в воздух. Где-то внизу слышались голоса. Говорили на чужом языке, быстро, отрывисто. Работала какая-то техника. Генератор, судя по гулу. Эш двигалась вдоль стены, держа автомат наготове. Гоуст прикрывал спину. Она чувствовала его присутствие — тепло, движение воздуха, почти незаметное дыхание. Они знали план: проникнуть в подвал, где, по данным разведки, хранилось оружие, заложить взрывчатку, уйти до того, как сработает детонатор. Просто. Быстро. Чисто. Но в этом здании ничего не было чистым. Они спустились на первый этаж. Коридор, ещё коридор, лестница вниз. Металлическая дверь с табличкой «Basement». За ней — темнота. Эш толкнула дверь. Шагнула внутрь. И мир взорвался.

***

Взрывной волной её отбросило к стене. Она ударилась головой так, что в глазах потемнело, а в ушах зазвенело. Высоко, пронзительно, заглушая все остальные звуки. Звон заполнил череп, вытеснил мысли, оставил только боль. Она попыталась встать и поняла, что не может. Что-то тяжёлое придавило ногу. Бетонная плита — небольшая, но тяжёлая, чёрт бы её побрал. -Эш! — Голос Гоуста донёсся будто издалека, сквозь вату и звон. -Эш! Она заморгала, прогоняя темноту. Перед глазами всё плыло, но она увидела его лицо — вернее, маску. Совсем близко. Он тянул её за руку, пытаясь вытащить из-под обломков. -Нога, — прохрипела она. Голос прозвучал чужим, хриплым, будто не её. — Нога зажата. Он посмотрел вниз. Плита придавила её ступню, не полностью, но достаточно, чтобы не выдернуть. Кровь? Она не чувствовала. Может, есть, может, нет. Гоуст рванул плиту. Напрягся так, что жилы на шее вздулись, а руки задрожали от усилия. Она сдвинулась. Ещё. Ещё. -Вытаскивай, — скомандовал он сквозь зубы. Она рванулась, выдернула ногу. Боль обожгла огнём: от пальцев до самого бедра. Но кость, кажется, была цела. Она могла идти. -Уходим, — сказал Гоуст. — Здесь скоро всё рухнет. Он потащил её к двери, но дверь была завалена. Обломки перекрыли выход наглухо. Ни щели, ни просвета. -Чёрт, — выдохнула она. Гоуст огляделся. Второй выход. Лестница вниз. В подвал. В самое сердце здания. -Туда, — он кивнул на лестницу. -Там тупик. -Там выход на другую сторону. Я видел план. Она не спорила. Не было времени. Не было сил. Она просто поверила. Встала, опираясь на него, и они пошли вниз.

***

Подвал встретил их темнотой и запахом. Сырость. Плесень. Ржавчина. И что-то ещё, сладковато-тошнотворное, от чего желудок сжался в тугой узел, а кожа покрылась мурашками. Эш замерла на пороге. Свет фонарика выхватывал из темноты стены из бетонных блоков — серые, шершавые, покрытые пятнами плесени и какими-то разводами. Низкий потолок с глубокими трещинами: они тянулись во все стороны, как паутина. Ржавые трубы вдоль стен, кое-где из них капала вода. Пол был залит водой. Холодной, мутной, по щиколотку. Она смотрела на этот подвал и не могла дышать. -Эш, — голос Гоуста донёсся будто издалека. — Надо идти. Вода поднимается. Она слышала его. Понимала слова. Но не могла пошевелиться. Потому что это был тот подвал. Те же стены. Тот же потолок. Тот же запах. Та же темнота. Та же вода под ногами. -Эш. Она не отвечала. Смотрела на трещины в потолке и считала. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семнадцать. Тридцать четыре. Пятьдесят один. Сто двенадцать. Здесь их было сто двенадцать. Как там. Как тогда. Как в том подвале, где она провела три дня, где умер Райан, где умерла она сама. -Эш! — Гоуст тряхнул её за плечо. Сильно, почти больно. — Ты меня слышишь? Она слышала. Но не могла ответить. Потому что она была не здесь. Она была там. Пять лет назад. В том подвале. С проволокой на запястьях. Она чувствовала, как она впивается в кожу, режет мясо, трётся о кость. С Райаном, который перестал дышать на вторые сутки — она помнила этот момент, помнила, как хрипы затихли, как тишина стала полной, как она осталась одна. С криками за стеной, которые становились тише, тише, тише, пока не затихли совсем. С голосом: «Тебя никто не ищет». -Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет… Она замотала головой, зажмурилась, зажала уши руками. Но голос не уходил. Он был внутри. Он всегда был внутри. -Нет, нет, нет… Гоуст смотрел на неё. В его глазах — тех, что были видны сквозь прорези маски, мелькнуло что-то. Понимание? Узнавание? Он видел это раньше? В себе? В других? -Эш, посмотри на меня. Она не смотрела. Смотрела на потолок. Считала. Сто двенадцать. Сто двенадцать. Сто двенадцать. Вода поднималась. Была уже выше колена. Холодная, как тогда. -Эшли. Он назвал её полным именем. Впервые за всё время. Она вздрогнула. Повернула голову. Посмотрела на него. И тогда это случилось.

***

Паника накрыла с головой. Не постепенно, не волной. Ударом. Обвалом. Лавиной. Всё, что она держала внутри пять лет, всё, что контролировала счётом и молчанием, всё, что прятала глубоко-глубоко, под слоями брони и цинизма, вырвалось наружу. Она не могла дышать. Воздух не шёл в лёгкие. Диафрагма свелась судорогой, грудь сдавило, будто тисками. Она хватала ртом воздух, но он не проходил, застревал где-то в горле, не доходя до лёгких. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас пробьёт грудную клетку и выскочит наружу. Удары отдавались в висках, в затылке, в глазах. Перед глазами всё плыло. Стены наклонялись, потолок давил, вода под ногами была холодной, как там, как тогда, как в том подвале, где она сидела в луже собственной мочи и считала, считала, считала. -Я не могу, — прохрипела она. — Я не могу, я не могу, я не… Она не знала, говорит ли вслух. Не знала, слышит ли её кто-нибудь. Не знала, где она. В том подвале или в этом. Пять лет назад или сейчас. Время схлопнулось в одну точку. Она была везде и нигде. В прошлом и настоящем одновременно. В том подвале и в этом. С проволокой на руках и без. -Эшли. Голос прорвался сквозь пелену. Близко. Очень близко. Чьи-то руки схватили её за лицо. Жёстко, почти больно. Повернули к себе. Она увидела глаза. Серые. Пустые. Но в них было что-то, что пробилось сквозь панику. Что-то твёрдое, надёжное, как скала. -Смотри на меня. Гоуст держал её лицо в ладонях, заставляя смотреть прямо на себя. Его маска была в сантиметре от неё. Она видела каждую нитку ткани, каждый шов, каждую прорезь. Видела, как ткань чуть шевелится от его дыхания. -Смотри на меня, — повторил он. — Только на меня. Не на стены. Не на потолок. На меня. Она смотрела. Дыши со мной. Он сделал вдох. Глубокий, шумный, чтобы она слышала. -Вдох. Она попыталась. Не получилось. Горло перехватило спазмом. -Ещё раз. Вдох. Она вдохнула. Воздух вошёл в лёгкие: маленькой порцией, со свистом, но вошёл. -Выдох. Он выдохнул. Она выдохнула. -Хорошо. Ещё. Вдох. Он дышал, и она дышала с ним. В такт. В ритм. В одном темпе. -Ты не там, — говорил он. Голос низкий, ровный, как якорь в шторме. — Ты здесь. Не там. Здесь. Она смотрела в его глаза и дышала. Ты со мной. Ты в безопасности. Я здесь. Я не дам тебя в обиду. Слова падали в пустоту, но пустота заполнялась. Медленно, по капле, как вода заполняет пустой сосуд. -Смотри на меня. Только на меня. Ничего не бойся. Я здесь. Она смотрела. Его глаза. Серые. В них было что-то, чему она не могла подобрать названия. Не жалость. Жалости она не вынесла бы. Не любопытство. Не страх. Принятие. Понимание. Боль. Такая же, как у неё. -Дыши, — сказал он. — Просто дыши. Со мной. Вместе. Она дышала.

***

Неизвестно, сколько прошло времени. Минута? Пять? Десять? Час? Время потеряло значение. Осталось только дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. В ритме, который задавал он. Когда сознание вернулось полностью, она обнаружила, что сидит на корточках, прижавшись спиной к стене, а Гоуст сидит напротив, держа её за запястье. Пальцами на пульсе. Считает удары сердца. -Ты в порядке? — спросил он. Голос был ровным, деловым. Будто ничего не случилось. Будто он не вытаскивал её только что из бездны. Будто это было обычное дело — держать на руках сломленного человека и возвращать его к жизни. -Да, — ответила она. Голос сел, превратился в хрип, едва различимый. — Да, я… Она замолчала. Не знала, что сказать. -Вода поднимается, — сказал он. — Надо идти. Она посмотрела вниз. Вода была уже по пояс. Холодная, мутная, с плавающим мусором: щепки, тряпки, что-то ещё, чего лучше не разглядывать. -Идём, — сказала она. Она встала. Нога болела, но терпимо. Гоуст подхватил её под руку, и они пошли вперёд по коридору. Вода плескалась, затрудняя движение. Каждый шаг давался с трудом. Но она шла. Потому что он был рядом.

***

Они нашли выход через пятнадцать минут. Завал, ещё один завал, узкий лаз, который пришлось преодолевать ползком. Гоуст полез первым, проверил, вернулся, помог ей. И вдруг — свежий воздух, солнце, трава. Эш выползла на поверхность и рухнула на землю, тяжело дыша. Лёгкие работали, сердце билось ровно. Она была жива. Она выбралась. Трава под щекой была мокрой от росы. Пахло землёй и прелыми листьями. Где-то пела птица. Глупая, беспечная, не знающая о войне и смерти. Гоуст выбрался следом. Сел рядом, прислонившись спиной к дереву, и закрыл глаза. Они молчали. Тишина была полной, но не давящей. Тёплой, почти уютной. В рации затрещало: -Первая группа, приём! Вы живы? Где вы?! Голос Соупа, взволнованный, почти панический. Таким она его ещё не слышала. Эш взяла рацию. Рука дрожала, но она справилась. -Живы. Выбрались. Координаты сброшу. -Чёрт, мы обыскались! — Соуп выдохнул так, будто бежал марафон. — Думали, вас завалило! Связь пропала, мы обошли всё вокруг… -Почти, — она посмотрела на Гоуста. Он смотрел на неё. В его глазах было что-то, от чего внутри всё переворачивалось. — Но выбрались. -Ждите, мы идём. Сидите на месте. Рация замолкла. Эш и Гоуст сидели молча. Солнце светило, пробиваясь сквозь листву. Птицы пели. Где-то далеко стрекотал кузнечик. Мир был таким же, как всегда. Равнодушным. Прекрасным. Живым. -Спасибо, — сказала она вдруг. Гоуст повернул голову. -Не за что. -Ты… — Она замолчала, подбирая слова. Слова не шли. Они застревали в горле, как тот воздух во время паники. — Ты мог оставить меня там. Уйти. Сказать, что я погибла. -Не мог. -Почему? Он молчал долго. Так долго, что она уже не ждала ответа. Солнце передвинулось, осветило его маску, заиграло бликами на черепе. -Потому что знаю, каково это, — сказал он наконец. — Быть там. Одной. Думать, что никто не придёт. Она смотрела на него. В его глазах было что-то, от чего внутри всё сжималось и разжималось одновременно. Ты… тоже? Он кивнул. Один раз. Коротко. Больше они не говорили. Не нужно было.

***

Через полчаса пришли Соуп и Газ. Они вылетели из леса, как пули, запыхавшиеся, взволнованные, с автоматами наготове. -Живые! — Соуп рванул к ним, обнял обоих сразу. Эш напряглась, но не отстранилась. Странно, но объятие не вызвало привычного отторжения. — Чёрт, мы уж думали… Рация молчала, мы обошли всё, думали, вас уже… -Всё нормально, — сказала Эш. — Выбрались. -Нога? — Газ кивнул на её ступню. Профессиональный взгляд медика. -Ушиб. Не сломано. -Надо показать медикам. Может быть трещина. -Покажу. Соуп смотрел на них странно. Переводил взгляд с неё на Гоуста и обратно. В его глазах было что-то… понимание? Догадка? Он всегда был слишком наблюдательным. -Ладно, — сказал он наконец. — Идёмте. Вертолёт ждёт. Они пошли к точке эвакуации. Эш хромала, но старалась не показывать боли. Гоуст шёл рядом. Ближе, чем обычно. Почти касаясь плечом. Она чувствовала его присутствие каждой клеткой тела. Каждым нервом. Каждым вздохом.

***

В вертолёте она сидела у борта и смотрела, как лес внизу становится меньше, превращается в зелёное пятно, потом исчезает за горизонтом. Гоуст сидел напротив. Смотрел в пол. Соуп и Газ переговаривались о чём-то, но она не слышала. В ушах стоял его голос: «Дыши со мной. Ты не там. Ты здесь. Со мной». «Я не дам тебя в обиду». «Смотри на меня». Она закрыла глаза. Перед глазами стояли его глаза. Серые. Пустые. Живые. Он видел её слабой. Видел её сломанной. Видел её без брони, без масок, без защиты. И не отвернулся. Внутри всё переворачивалось. Страх, стыд, благодарность… Всё смешалось в один клубок, который нельзя было распутать. Который нельзя было игнорировать. Она не знала, что теперь делать. Не знала, как смотреть ему в глаза. Не знала, как продолжать делать вид, что ничего не было. Потому что было. И это изменило всё.

***

На базе было уже темно. Эш сдала снаряжение — руки делали это на автомате, память тела работала, пока мозг был где-то далеко. Приняла душ — горячая вода смыла грязь, но не мысли. Переоделась в чистую форму. Ногу перевязали. Действительно ушиб, ничего серьёзного, пара дней покоя, и всё пройдёт. Медик что-то говорил про лёд и мази, она кивала, не слушая. В столовую не пошла. Не хотела есть. Не хотела никого видеть. Не хотела разговаривать. Она сидела на койке, глядя в стену, и думала. О нём. О том, как он держал её лицо в ладонях. Как заставлял дышать. Как говорил: «Я здесь. Я не дам тебя в обиду». Никто никогда не говорил ей таких слов. Никто никогда не вытаскивал её из того подвала. А он вытащил. Не из того, из этого, но по сути, из того же. Из тьмы, в которую она проваливалась каждый раз, когда закрывала глаза. Из бездны, которая ждала её за каждым углом. Он видел её там. И не отвернулся. Она не знала, что с этим делать. В дверь постучали. -Войдите. Дверь открылась. На пороге стоял Соуп. С яблоком, конечно. Без яблока его было невозможно представить. -Привет, — сказал он. — Не спится? -Нет. -Можно? Она кивнула. Он вошёл, сел на стул у стены. Откусил яблоко. Захрустел. Этот звук был таким обычным, таким мирным, что на секунду ей показалось, что ничего не случилось. Что она просто сидит в казарме, а Соуп жуёт яблоко, и всё нормально. Но всё было не нормально. -Ты как вообще? Нормально? — спросил он. -Нормально. -Врёшь. -Отстань. -Отстаю. — Он жевал. — Но сначала скажу: я видел, как вы вышли из леса. Ты и Гоуст. Вы были… другими. -Другими? -Ближе. Будто что-то произошло. Она молчала. Что она могла сказать? Да, произошло. Я развалилась на куски в подвале, а он собрал меня обратно. Я показала ему всё, что прятала пять лет. А он не ушёл. -Не хочешь — не рассказывай. — Соуп поднял руки. — Я просто… если что, я рядом. Ты знаешь. -Знаю. Он посидел ещё минуту. Потом встал. У двери остановился. -Эш. -Что? -Ты ему доверяешь? Она замерла. -Кому? -Гоусту. Вопрос повис в воздухе. Тяжёлый, как бетонная плита. Она думала долго. Перебирала в памяти всё, что было. Ночные смены на лестнице. Его молчание. Его присутствие. Сегодняшний день. Его руки на её лице. Его голос: «Я здесь». -Да, — сказала она наконец. Соуп кивнул. Улыбнулся своей дурацкой улыбкой. -Хорошо. Потому что он тебе тоже доверяет. Я вижу. И ушёл. Эш осталась одна. Смотрела на дверь и думала о том, что он сказал. «Он тебе тоже доверяет». Она не знала, радоваться этому или бояться.

***

Ночью она не пошла на лестницу. Не могла. Стыд душил. Страх сжимал горло. Она не знала, как смотреть ему в глаза после того, что случилось. Он видел её слабой. Видел её сломанной. Видел её без масок. Это было слишком. Слишком много. Слишком близко. Она лежала на койке, смотрела в потолок и считала трещины. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семнадцать. Тридцать четыре. Пятьдесят один. Сто двенадцать. Но счёт не помогал. Потому что между цифрами был он. Его глаза. Его голос. Его руки на её лице. Она сжимала кулаки, впивалась ногтями в ладони, пыталась вернуть контроль. Не получалось. Он был везде. В каждой трещине на потолке. В каждом звуке за окном. В каждом ударе сердца. Она закрыла глаза и провалилась в сон без кошмаров. Впервые за много лет.

***

Утром она пришла в столовую. Соуп сидел на её месте. Перед ним, два стаканчика кофе и яблоко. Газ рядом, что-то читал. -Привет, — сказал Соуп. — Выспалась? -Да. -Правда? — Он удивился. Даже яблоко перестал жевать. — Впервые за… ну, за всё время. -Правда. Она села. Взяла кофе. Отпила. Чёрный, без сахара. Дверь открылась. Вошёл Гоуст. Он прошёл к раздаче, взял поднос, наложил еды. Механически, не глядя. Потом, вместо того чтобы сесть в свой угол, как всегда, подошёл к их столу. Замер на секунду. Все замерли. -Можно? — спросил он. Голос низкий, глухой, как всегда. Соуп и Газ переглянулись. Эш смотрела на него. Воздух стал плотным. Тишина зазвенела. -Садись, — сказала она. Он сел. Напротив неё. Они ели молча. Соуп пытался шутить, но шутки повисали в воздухе, никем не подхваченные. Газ делал вид, что читает, но краем глаза наблюдал. Эш чувствовала его взгляд. Короткий, осторожный. Он смотрел на неё, когда думал, что она не видит. Она тоже смотрела. Когда он отворачивался. Между ними было что-то. То, чего не было раньше. Невидимая нить, связавшая их в том подвале. Она не знала, хорошо это или плохо. Не знала, к чему приведёт. Не знала, бояться этого или радоваться. Но когда она допила кофе и встала, чтобы уйти, он сказал: -Эш. Она обернулась. -Если захочешь поговорить… — Он замолчал, подбирая слова. — Я на лестнице. Она кивнула. И вышла. В коридоре остановилась, прижалась спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Он приглашал её прийти. Не как всегда — молча, в темноте, просто существуя рядом. А теперь — зная всё. Видя всё. Понимая всё. Она не знала, пойдёт ли. Но внутри уже знала ответ.