Самообман

      Данил сидел на полу в обрывке света, который разбавлял полутьму камеры. Разглядывал жалкую кучку звёзд, ведь именно столько вмещал в себя его единственный проводник во внешний мир — световой люк. Прервав безвыигрышные гляделки, прижал колени к груди и уткнулся в них носом.       Темнота приглушала слепящий белый, что окружал со всех сторон. Сливавшаяся с камерой одежда свисала мешком с исхудавшего тела и била в нос стерильностью. Стены вычищенной до ослепительного блеска «клетки» давили. Эта чистота хуже грязи.       Когда «клетка» распахнулась, Даня не двинулся и лишь рвано выдохнул. Он уже не надеялся на сбой системы безопасности или спасательную операцию. Неслышная поступь, щекочущее волосы на затылке дыхание и раздающийся внутри черепа вопрос:       — Чего грустим?       Данил молчал. Он пытался убеждать и кричать, а всё без толку. Даже подыгрывать стало тошно.       — Ну-ну, — голос за спиной притворно вздохнул, — И ничего не спросишь?       Парень сгорбился, вжимая острые колени в грудь, скрутился в клубок из спутанных чувств. Измученный разум проигрывал эпизоды из прошлого: приключения, друзья и... тот, кто отравлял его жизнь.       — Даже не попытаешься узнать, нашли ли мы кого-то? Сергея, например? — голос упал до шёпота, — Живым или мёртвым?       Юноша вздрогнул, чувствуя обманчиво мягкое касание к плечу. Пальцы обжигали холодом сквозь ткань. Чужая ладонь прошлась по спине, нащупывая выступающие позвонки.       — Уйди, — Даня кашлянул, напрягая связки после долгого молчания, — Прошу.       Ладонь замерла будто в нерешительности. Но Данил знал — он раздумывает, на какую из свежих, ещё кровоточащих ран посильнее надавить. Приход его всегда оборачивался извращённым ритуалом собственному эго, в котором подношением служили потаённые страхи и желания. Кирилл отнял руку от его спины, стал напротив и, посверлив взглядом рыжую макушку с пару секунд, спросил задумчиво:       — Голодом себя моришь? — тихий щелчок, и камеру залил стерильно-белый свет, — Трупом ты ни мне, ни дружкам своим не нужен.       Даня вскинул голову, щурясь от бившего в глаза света. Проморгавшись, удивлённо уставился на фигуру напротив. Надзиратель, которому не плевать на здоровье пленника? Хотя... Как там в бабушкиных записях говорилось? Плод многолетней работы, первый жизнеспособный экземпляр из сотен. Слишком важен, слишком ценен, а потому вечно быть ему лабораторной крысой.       Данил нахмурился и бросил взгляд вбок, на койку, у которой оставил недоеденный ужин. Местная кухня была хуже столовки и бабушкиной стрепни во сто крат. Он поморщился, вспоминая мерзкий привкус сегодняшнего «блюда». Кирилл, заметив это выражение, язвительно протянул:       — Забавно, что ещё скучаешь по людской кухне, — он сощурился, и в выражении лица проступило напускное презрение, — должен уже привыкнуть, что не человек вовсе.       Даня метнул колючий взгляд в парня. Вся эта «забота» — лишь предлог к очередной насмешке. Он медленно поднялся и под пристальным взглядом «надзирателя» прошёл к койке, спустил поднос на пол и сел у подножья. Прислонился к прохладной стене спиной, прикрыл глаза со слабой надеждой на то, что его оставят в покое.       Но Кирилла не смущало безразличие. Оно лишь усиливало предвкушение будущей победы, заставляло искать всё новые и новые способы причинить боль. Юноша занял место на противоположной стороне, у изголовья.       Данил, обречённо выдохнув, разлепил веки и уставился в светлую стену напротив. Чтобы отвлечься от мыслей о судьбе близких, он произнёс едва слышно:       — Во мне от пришельца столько же, сколько в тебе от людей, — кинул быстрый взгляд на Кирилла, с губ которого не сходила слабая ухмылка, — очень мало.       В ответ — тишина. Даня, нахмурившись, уставился на профиль парня, удивляясь его спокойствию. Прошла минута, другая, но ни насмешек, ни язвительных комментариев не звучало. Отбросив тревожные мысли, юноша попытался расслабиться, насколько это возможно в такой компании.       Внезапно кольнуло сердце, Данил сделал глубокий вдох, но не полегчало. Боль нарастала, пульс подскочил и отдавался оглушительным грохотом в ушах. Парень зарылся рукой в волосы, оттянул за корни, чтобы отвлечься, но не помогло. Очертания камеры дрогнули и смешались в белое пятно, а непрошенные слёзы охладили горящие щеки. Он вжался спиной в стену, чтобы не упасть. Тело била мелкая дрожь, откликавшаяся покалыванием в кончиках пальцев. Кожа горела и зудела, вздувались и тут же лопались волдыри. Боль захлестнула каждую клетку тела, и он мог лишь беспомощно хрипеть, плавясь и медленно стекая по стене.       И также внезапно всё прекратилось. Даня часто-часто заморгал, и когда нависший над ним силуэт обрел чёткость, его прижал к койке полный насмешки взгляд. За стеклами очков блеснула ярко-жёлтая радужка, и дрогнули вертикальные зрачки, расширяясь до чёрных дыр, готовых поглотить его плоть и душу.       — Как ощущения?       Данил облизнул потрескавшиеся губы и смог лишь невнятно промычать. Чужие пальцы холодили саднящую кожу щёк, продлевая и вместе с тем облегчая агонию. Юноша прикрыл глаза, впадая в полузабытьё от отдававшейся отголосками боли. Вязкая тишина заполнила камеру на несколько бесконечных минут.       Когда воспалённый мозг наконец достиг догадки, парень подорвался и, не удержав равновесие, упал с койки. Сил едва хватило, чтобы приподняться на локтях и, глядя ядовито ухмыляющемуся гаду в лицо, спросить:       — Что ты сделал?!       — Я? — Кирилл не сдержал едкого смешка. — Ничего. Ты сам проглотил наживку... Буквально.       Шестерёнки со страдальческим скрипом крутились в голове. Странный вкус пайка, интерес к питанию... Даня с трудом сел и с ужасом оглядел руки: кожа отслоилась и свисала лоскутами, обнажая скрывающийся под ней грязно-синий покров. Он в панике расчесал запястье, пока наружу не выступили мелкие ярко-красные капли. Схватился за голову и оттянул корни, поднёс дрожащую ладонь к лицу — в ней остался клок рыжих волос. Юноша с силой сжал их в кулаке и прижал к груди, стараясь сохранить последнюю частицу людского. Он замер и поник, придавленный тяжестью осознания, лишь плечи его мелко-мелко подрагивали, выдавая беззвучный плач.       Когда щеки коснулись ледяные пальцы, Данил приподнял голову и провалился в омут чужих глаз.       — В нас из людского только оболочка, — Кирилл содрал ошмётки «маски», скрывавшей истинную суть этого хрупкого, дрожащего существа. — К чему обманываться?       Даже сквозь слёзы Даня заметил, как парень на миг отвёл взгляд, зрачки его дрогнули, сжимаясь в тонкую линию. Между бровей наметилась складка, словно он сомневался в правдивости сказанного. Пара секунд — и лицо его приобрело непривычно сочувствующее выражение.       — Для них ты чужой. Твоё место здесь, — он сжал хрупкие плечи, понизил голос до приглушенного шепота. — Со мной.       Данил не заметил, когда остался один. «Клетка» вновь погрузилась в полумрак. Тот же обрывок света из люка, те же подмигивающие звёзды. Всё, кроме узника, осталось прежним.