Осторожно, спойлеры кусаются!

***

Марли. 857 год. Послевоенный Либерио напоминал тяжелораненого зверя, который только-только перестал скулить и начал зализывать раны. Грохот оставил после себя не только руины, но и оглушительную тишину там, где раньше кипела жизнь. Город восстанавливали по кирпичику: марлийцы и элдийцы теперь работали бок о бок, не потому что внезапно полюбили друг друга, а потому что у смерти не было национальности, а выживать как-то надо было всем. Леви Аккерман не мог оставаться на острове. Парадиз слишком сильно напоминал ему о кладбище, которым стал остров. Здесь же, в Марли, он был просто «господином Аккерманом» — невысоким хромым мужчиной с тяжелым взглядом и шрамом, который пугал детей. Его ветеранских выплат и накоплений хватило на небольшой трехэтажный дом в торговом квартале. На первом этаже он открыл чайную лавку. Это был его личный манифест против хаоса. В мире, где всё рушилось, вкус правильно заваренного улуна оставался неизменным. Леви жил на втором этаже, превратив его в крепость чистоты. Каждый миллиметр паркета сиял, каждая чашка стояла ручкой строго на восток. Одиночество не тяготило его — оно было понятным и предсказуемым. До этого вечера.

***

Норвегия, Осло. Наши дни. Лив Свенсен всегда считала себя «среднячком». Для норвежских коллег по архитектурному бюро она была слишком эмоциональной и прямолинейной — сказывалось воспитание матери, переехавшей из Москвы в Берген в лихие девяностые. Для русских родственников Лив была «типичной скандинавкой»: спокойной, помешанной на сортировке мусора и праве на личное пространство. В тридцать лет её жизнь была выстроена по линейке: работа с 8 до 16, йога по вторникам и тайная страсть к аниме по пятницам. Это был её способ сбежать от реальности, где главной проблемой были неправильно припаркованный электрокар соседа или шумные соседи-подростки. — Так, — Лив помешала воду в кастрюле. — Пять минут, и ужин готов. Она была в своем любимом розовом худи — огромном, мягком, с какой-то надписью на японском (честно говоря, Лив было лень переводить её, и вот уже три года она ходит в неведении). На ногах — разного цвета шерстяные носки: серый с верблюдами и белый с сердечками (стиральная машина в ее квартире имела привычку пожирать их). На экране планшета шел третий сезон ее любимого аниме «Атака титанов». Леви Аккерман как раз отдавал приказ, от которого у Лив всегда мурашки бежали по коже. — Эх, капитан, — вздохнула она. — Какая же ты угрюмая булочка. Тебе бы в отпуск сгонять. Ко мне, в Норвегию. Я б тебя накормила, отмыла... хотя нет, мыть ты меня сам будешь, судя по твоим наклонностям. Боже, Леви, если бы ты был реальным, я бы... Внезапно воздух на кухне задрожал. Лив почувствовала странный привкус металла на языке — так пахнет гроза за секунду до удара молнии. Кастрюля на плите начала вибрировать, издавая тонкий, переходящий в ультразвук свист. — Что за… — Лив протянула руку, чтобы выключить конфорку, но пространство перед ней просто вывернулось наизнанку. Это не было похоже на портал из кино. Это было похоже на то, как если бы реальность была листом бумаги, который кто-то скомкал и бросил в камин. — Ой-ой, мамочки-норвежки! — только и успела выкрикнуть она, проваливаясь в холодную, лишенную звуков пустоту. В голове пронеслась дурацкая мысль: «Мама убьет, если я сожгу кастрюлю».

***

Либерио. Дом Леви. Леви сидел в кресле, прислушиваясь к звукам города. Где-то вдалеке стучали молотки, кричали дети, играя наперегонки. Он только что налил себе чай. Пар поднимался над чашкой идеальным завитком. — Тишина, — пробормотал Леви, делая глоток. — Наконец-то никакой крови, никаких кричащих подростков и... ВСПЫШКА. Воздух в центре комнаты лопнул с сухим треском. Б-БАБАХ. Прямо на его колени рухнуло нечто розовое и тяжелое. Следом, рядом с его пролитым чаем, с оглушительным звоном приземлилась кастрюля, выплеснув литры кипятка. Белые комочки — полусырое тесто с мясом — раскатились по полу. Один из них, еще дымящийся, шлепнулся на носок его сапога. Леви среагировал на уровне рефлексов, вбитых в мозг годами. Он не вскрикнул, не замер — он столкнул это нечто со своих ног и откатился в тень шкафа. В его правой руке уже тускло поблескивал нож. Леви замер. Его взгляд, холодный и расчетливый, сканировал цель. Это была женщина. Она лежала лицом вниз, тяжело хватая ртом воздух. Её одежда была странной: рыхлая розовая ткань с капюшоном, обтягивающие штаны непонятного материала. Волосы растрепаны, очки съехали набок. — Твою мать... — простонала женщина на языке, который Леви никогда не слышал, но интонация была предельно ясной. Русское «матерное» наследие Лив всегда вырывалось вперед в моменты катастроф. Она попыталась приподняться на локтях, и тут же почувствовала, как холодное лезвие прижалось к её сонной артерии. — Замри, — голос был тихим, как шелест змеи в траве. — Двинешься — и твоя голова покатится по этому полу раньше, чем ты успеешь моргнуть. Лив замерла. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Она медленно повернула голову. Прямо перед ней, в десяти сантиметрах, было лицо, которое она знала по кадрам в своем планшете. Но реальность была страшнее. Кожа была бледной, почти прозрачной, а глаза... серые, стальные глаза смотрели на неё не с экрана. От него пахло старым деревом, крепким чаем и смертью. — Леви? — выдохнула она на марлийском (который в её мире считался немецким и который она учила в университете). — Это... галлюцинация. У меня инсульт от пельменей. Ты... ты очень похож на одного парня из телика. Только у него графика была получше, а у тебя... у тебя настоящие поры на носу! Нож чуть сильнее надавил на кожу. Лив почувствовала острую боль. Галлюцинации не причиняют боли. — Откуда ты знаешь мое имя? — Леви не опустил нож. Напротив, его плечи напряглись еще сильнее. — Ты подослана Йегеристами? Или ты из остатков марлийской разведки? Говори, живо. Лив сглотнула, чувствуя, как капелька холодного пота катится по виску. Тридцать лет жизни в самой безопасной и спокойной стране мира не подготовили её к допросу у самого опасного человека в телеке. Но русская часть её натуры, привыкшая к тому, что «авось пронесет» и «надо договариваться», подала голос. — Послушайте... господин Аккерман, — она старалась говорить медленно, борясь с дрожью. — Я не знаю, кто такие Йегеристы. То есть, я знаю, но... боже, это звучит как бред. Я была в Осло. В Норвегии. Это... это другой мир. Я просто варила ужин. Я не шпионка. Я архитектор! Я даже муху убить не могу, мне их жалко! Леви сузил глаза. Он видел много лжецов. Солдаты лгали от страха, политики — от жадности. Эта женщина... она не лгала. Она была в ужасе, её зрачки были расширены, а руки дрожали мелкой дрожью. И эта одежда... Ткань была слишком качественной для бедняков Либерио, а фасон не имел ничего общего с модой Марли, да и Парадиза тоже. Он медленно убрал нож, но не отошел. — Встань. И не делай резких движений. Лив попыталась подняться, опираясь на руки. Под ладонь попал скользкий пельмень. — О нет... — она посмотрела на пол. — Твой ковер. И пельмени... Прости. Я сейчас... я сейчас всё исправлю. У тебя есть тряпка? Или швабра? Она потянулась к краю своего худи, чтобы вытереть воду, но Леви рявкнул: — Стой! Не смей размазывать эту дрянь по дереву. Сядь на стул. Он указал на жесткий стул у стены. Лив послушно похромала туда, осознав, что на одной ноге у неё нет носка. Она выглядела нелепо: огромная розовая толстовка, босая пятка и перекошенные очки. Леви тем временем взял тряпку и начал убирать последствия «вторжения». Он делал это с такой яростной аккуратностью, что Лив стало не по себе. Она наблюдала за каждым его движением. Он хромал. Совсем немного, но она видела, как он переносит вес. — Ты знаешь мое имя? — спросил он, не оборачиваясь. — Ты сказала «Леви». Откуда гражданская из... «Нор-ге-ги» знает имя бывшего капитана Разведкорпуса, который официально числится в отставке? Лив прикусила губу. Как объяснить человеку, что он — персонаж истории? Что его боль — это сценарий? — Слушай, Капитан, я всё объясню! Я из Норвегии, там холодно, я просто смотрела на тебя, и ты мне так понравился, что мироздание решило: «Эй, Лив, почему бы тебе не свалиться на этого мужика?». И вот я здесь. В моем мире... про вас знают все. Есть... книга. Картинки. Мы видели вашу войну. Я знаю про Стены, про Эрвина, про... — она осеклась под его внезапно потяжелевшим взглядом. — Про Эрвина? — Леви выпрямился. Его лицо превратилось в маску из льда. — Ты не просто знаешь мое имя. Ты знаешь вещи, которые должны были уйти в могилу. Он подошел к ней вплотную. Теперь она чувствовала его дыхание. — Слушай меня внимательно. Я не знаю, как тебя сюда забросило. Но ты — потенциальная угроза. Я не могу тебя выпустить. Ты останешься в этом доме, пока я не пойму, кто ты на самом деле. — Запереть меня? — Лив почувствовала, как в ней закипает возмущение. — Это похищение! У меня права! У меня... — она замолчала, осознав, насколько жалко это звучит в мире, где только что погибло восемьдесят процентов населения. — Здесь нет твоих прав, — отрезал Леви. — Здесь есть мои правила. Правило первое: ты не выходишь из этой комнаты без моего разрешения. Правило второе: ты не трогаешь мои вещи. Правило третье: ты отвечаешь на все мои вопросы. Он направился к выходу. — Подожди! — крикнула она ему в спину. — Мне холодно! И я хочу есть! Ты забрал мои пельмени! Леви остановился в дверях, не оборачиваясь. — Эти белые комочки пахли старым жиром. Я принесу тебе еду, которую можно назвать человеческой. И постарайся не сойти с ума до моего возвращения. Это испортит мне статистику смертности в доме. Дверь закрылась, и Лив услышала отчетливый щелчок замка. Она осталась одна. В розовой худи, с одной босой ногой, в послевоенных годах чужого, жестокого мира. — Ну и хюгге, — прошептала она, закрывая лицо руками. — Просто обалдеть какое хюгге.

***

Тишина в комнате после ухода Леви была не просто отсутствием звука — она была осязаемой, тяжелой и пахла хлоркой. Лив сидела на жестком стуле, поджав босую ногу под себя. Её трясло. Это был не тот благородный озноб героинь из книжек, а мелкая, унизительная дрожь человека, чей мир только что схлопнулся до размеров чужой гостиной. — Так, Лив, дыши, — прошептала она по-русски, закрыв глаза. — Вдох, выдох. Мама всегда говорила: если попала в заварушку, первым делом проверь карманы. Она сунула руки в карман своего розового худи. Нащупала что-то холодное и прямоугольное. Сердце подпрыгнуло. Смартфон. Она вытащила его, как святой Грааль. Экран был цел, но на нем светилось издевательское: «Нет сети». Заряд — 42%. — Полезно, как зонтик в космосе, — горько усмехнулась она. — Ни позвонить, ни карту загрузить. Зато есть фотографии кота и недописанный отчет по реконструкции набережной. Очень пригодится. Она огляделась. Комната была простенькой. Никаких излишеств, только функциональность. Высокие потолки, тяжелые шторы. На полке стояли книги с корешками на непонятном языке — смесь немецкого готического шрифта и чего-то еще. Её взгляд упал на ковер. Пятно от пельменного жира всё еще было видно, несмотря на старания хозяина. Лив почувствовала укол совести. Для человека, помешанного на порядке, она ввалилась в жизнь как стихийное бедствие. Прошло около часа. Лив успела трижды обойти комнату (пять шагов в одну сторону, пять в другую), изучить замок на двери (массивный, латунный, не вскрыть и шпилькой) и окончательно замерзнуть. Весна в Либерио была коварной — солнце светило, но от каменных стен тянуло могильным холодом. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Леви вошел, неся в руках поднос. Он двигался бесшумно, его походка была хищной, несмотря на едва заметную хромоту. Он поставил поднос на стол перед Лив. — Ешь, — коротко бросил он. На подносе стояла миска с густым супом, кусок хлеба и чашка чая. Пахло просто, но вкусно — мясом и травами. — Спасибо, — Лив потянулась к ложке, но её рука замерла. — А ты... ты не отравил его? Леви прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Его взгляд был нечитаемым. — Я не трачу яд на тех, кого могу придушить голыми руками. К тому же, яд стоит денег, а хлеб в Либерио сейчас по цене золота. Ешь, пока не остыло. Лив отломила кусок хлеба. Он был твердым, как подошва сапога. Она макнула его в суп и начала жевать. Вкус был странным — слишком натуральным, без усилителей вкуса и консервантов, к которым привык её организм. — Слушай, Капитан... Леви... Ривай? Как тебе больше нравится? — начала она, проглотив первую ложку. — Я знаю, ты мне не веришь. Я бы тоже себе не поверила. Но посмотри на это. Она протянула ему смартфон. Экран загорелся, отображая заставку — панораму ночного Осло с сияющими небоскребами и огнями машин. Леви не подошел ближе. Он лишь сузил глаза, глядя на светящийся прямоугольник. — Что это? Очередная марлийская игрушка? Передатчик? — Это... это мой мир, — Лив провела пальцем по экрану, листая фотографии. — Смотри. Это мой город. Это самолеты — огромные железные птицы, которые возят людей. Это не дирижабли, они другие. А это... это мой кот, его зовут Кнут. Она замолчала, увидев, как на лице Леви на мгновение отразилось нечто похожее на... усталость. Не удивление, не страх — а глубокое, бесконечное утомление человека, который видел слишком много странного. — Убери это, — сказал он тише. — Мне плевать, из какого будущего или прошлого ты вылезла. Светящиеся камни и железные птицы не меняют того факта, что ты здесь незаконно. И ты знаешь вещи, которые могут разжечь новую войну. — Какую войну?! — Лив вскинула голову. — Всё закончилось! Эрен... он же... — она запнулась, увидев, как желваки заиграли на лице Леви. — Для тебя это «закончилось» на какой-то странице или картинке, — он подошел к ней вплотную, и Лив почувствовала исходящий от него холод. — А для нас это длится каждое утро, когда мы просыпаемся и считаем тех, кто не дожил до рассвета. Если ты хоть заикнешься про «книгу» на улице — тебя разорвут на части. Те, кто выжил, не любят пророков. Особенно в розовых тряпках. Лив опустила смартфон. Впервые она по-настоящему осознала: она не в фанфике. Она в реальности, где люди всё еще ощущают запах крови на своих руках. И её тридцатилетний жизненный опыт — с его ипотеками, дедлайнами и курсами саморазвития — здесь стоил меньше, чем этот кусок хлеба. — Я поняла, — тихо сказала она. — Прости. Я буду молчать. Леви внимательно посмотрел на неё. Его взгляд задержался на её розовой худи. — Твоя одежда... Она привлекает внимание. Такую здесь не носят. — У меня нет другой, — Лив развела руками. — Я не планировала межпространственное путешествие, когда одевалась утром. — Я принесу тебе что-то из своей одежды. Завтра. А пока... — он указал на кровать в углу, застеленную так ровно, что на ней страшно было дышать. — Спи. Ночью в Либерио бывает неспокойно. Если услышишь крики на улице — не подходи к окну. — Леви? — позвала она, когда он уже был в дверях. Он остановился, не оборачиваясь. — Почему ты мне помогаешь? Ты мог просто выкинуть из дома. Или сдать полиции. Почему ты принес мне суп? Леви молчал долго. Так долго, что Лив подумала, что он не ответит. — Потому что ты не пахнешь солдатом, — наконец бросил он. Дверь закрылась. Снова щелчок замка. Лив отставила суп. Голод прошел, сменившись тяжелым комом в желудке. Она подошла к окну и осторожно отодвинула штору. Внизу, в сумерках Либерио, горели редкие фонари. По мостовой проехала телега, груженная кирпичом. Где-то вдалеке послышался патрульный свисток. Это был мир, где за каждое слово нужно было отвечать головой. Она легла на кровать, даже не снимая худи — побоялась испачкать девственно-белые простыни. Один носок, розовый капюшон и смартфон под подушкой. — Мама, — прошептала она в темноту. — Кажется, твоя Ливочка влипла по-крупному. За стеной послышались тихие шаги Леви. Он ходил по своей комнате долго, до самой полуночи, словно измеряя шагами тишину своего одиночества, которую теперь нарушало присутствие женщины из другого мира.