Часть 8
19 марта 2026 г., 11:13
«Я не люблю, когда мне лезут в душу, тем более — когда в неё плюют»
Ужин в покоях короля напоминал поле битвы, где вместо мечей в ход шли слова, острые как валирийская сталь. Визерис, воодушевленный присутствием дяди и тетки казалось, помолодел на глазах — он сидел во главе стола, полностью поглощенный беседой с Вэйгоном. Пока король кивал, завороженный рассказами архимейстра, на другом конце стола Сейра начала свою охоту. Она медленно пригубила вино, и её фиалковые глаза хищно замерли на Алисенте. Королева сидела неестественно прямо, её закрытое платье цвета хайтауэрской оливы казалось броней. — Дорогая Алисента, — голос Сейры прозвучал обманчиво мягко. — Вижу, что вкус к тканям у вас... своеобразен. Этот оттенок зеленого. Он так... символичен. Алисента поджала губы, её пальцы судорожно сжали салфетку. — Зеленый — цвет маяка Староместа, принцесса. Он означает свет веры и верность короне. Сейра притворно округлила глаза и звонко рассмеялась, поворачиваясь к Люку, который сидел напротив безмолвного Эймонда. — Как прелестно! — Сейра перешла на высокий валирийский, но так, чтобы её слова отчетливо слышали все всадники за столом. — Taoba, īlva dāria bēvilza, hērossa lī nēdenka glaeson lentose, i menty dōrī jēnari i kiksī kessa jikagon? Люк, не поднимая глаз от своей тарелки, ответил на том же языке. Его голос был сухим и ровным, лишенным всякого сочувствия: — Iksy sēter ābrar, mēre. Jēnankon bē, ābrī hāedar morghulī sēter vestretis, iksos dārī vali nyke iksos vestretis.. За столом воцарилась гробовая тишина. Алисента не понимала слов, но она видела, как побледнела Рейнира, как хищно оскалился Деймон и как впился единственным глазом в племянника Эймонд. — Что он сказал? — голос Алисенты дрогнул от плохо скрываемого страха. Она инстинктивно искала поддержки у Визериса, но тот всё еще слушал лекцию Вэйгона о «праве крови». — Он сказал, — Сейра ослепительно улыбнулась королеве, возвращаясь на общий язык, — Что в Вольных Городах этот цвет считается... очень заметным. Он выделяет женщину из толпы. Делает её цели ясной для каждого мужчины. Эймонд, сидевший неподвижно, медленно отложил нож. Его взгляд скользнул по седым прядям Люка, а затем вернулся к его лицу, которое оставалось пугающе спокойным. — В Эсосе много странных законов, — внезапно подал голос Эймонд на чистом валирийском, глядя прямо в глаза Люку. — Lo kesī, vali dōre sēter bē, mēre lēdar gīmigon sagon, dārys... zūlo. Эймонд замер, его единственный глаз сузился, впиваясь в лицо Люцериса. Слово «бастард», произнесенное на безупречном высоком валирийском, должно было ударить как хлыст, но Люк лишь медленно отложил кубок, не сводя взгляда с дяди. Тишина за столом стала осязаемой. Алисента, чувствуя, что разговор идет о ней, но не понимая ни слова, переводила испуганный взгляд с сына на племянника. Люцерис заговорил. Его валирийский был не книжным, как у Эймонда, а живым, текучим и опасным, пропитанным рыночной солью Волантиса и гортанными нотками древних жрецов. — Nyke dāerī iksos, kepus, aōha muña konir tiuton sēter rhaēdas, — произнес Люк, и его голос разнесся по залу, заставив даже Вэйгона на мгновение замолчать. — Lo kesir lōgor sēter lentos sagon, Sēyra dōre vestretas. Ziry dāria bē lenton jēnankon gīmigon. Lo Ēsoso jēnankon vestretis konir tiuton sēter ābrar iksos... ziros gīmī dōrior iksos, sagon? Люк чуть наклонил голову, и его косы соскользнули на грудь, поблескивая в свете свечей. Эймонд почувствовал, как к лицу приливает жар. Люк не просто ответил на оскорбление — он выставил Эймонда защитником сомнительного вкуса его матери, при этом технически оставаясь в рамках «обсуждения традиций Эссоса». — О чем они говорят? — Алисента резко обернулась к Отто, но Десница лишь хмуро смотрел на Люцериса. Он понимал достаточно, чтобы осознать: его внука только что публично переиграли на его же поле. Сейра удовлетворенно откинулась на спинку стула, её глаза сияли восторгом. Деймон, сидевший рядом с женой, едва сдерживал оскал. Он посмотрел на Люка и коротко кивнул — пасынок усвоил уроки Сейры даже лучше, чем он ожидал. Тишина, последовавшая за перепалкой, была нарушена резким стуком кубка о стол. Эйгон, который до этого момента казался абсолютно безучастным и прикладывался к вину чаще, чем к еде, вдруг выпрямился. Его глаза лихорадочно блестели — он не знал высокого валирийского так хорошо, как его брат, но контекст уловила его порочная натура. — Погодите-ка, — протянул Эйгон на всеобщем языке, обводя присутствующих мутным, но насмешливым взглядом. — То есть вы хотите сказать, что в Вольных городах этот цвет... именно этот оттенок зеленого... Он картинно указал пальцем на расшитый рукав платья матери. Люк медленно повернул голову к старшему дяде. Его косы качнулись, ловя блики свечей, а лицо осталось непроницаемым. — Да, — коротко и емко ответил Люцерис. Алисента, чье терпение окончательно лопнуло, ударила ладонью по столу так, что зазвенело серебро. Визерис вздрогнул, прерывая свою тихую беседу с Вэйгоном. — Объяснитесь немедленно! — потребовала королева, её голос дрожал от сдерживаемой ярости. — О чем вы шепчетесь на языке мертвецов? Эйгон, что это значит? Эйгон посмотрел на мать, затем на Сейру, которая едва сдерживала торжествующую улыбку. На его губах расплылась широкая, издевательская ухмылка. — Матушка, — Эйгон картинно вздохнул. — Я бы на твоем месте немедленно сменила поставщика тканей из Эссоса. Кажется, эти пройдохи тебя нагло обманули. Люк говорит, что именно в этом оттенке зеленого в Вольных городах ходят только шлюхи. По законам Эссоса этот цвет закреплен за девками из борделей, чтобы господа их не спутали с леди. Алисента побледнела так, что её лицо стало белее салфетки в её руках. Сейра не выдержала и звонко расхохоталась. Визерис, заметив, как задрожали губы жены, поспешно накрыл её руку своей. — Ну-ну, Алисента, дорогая, не принимай это близко к сердцу, — засуетился король, бросая укоризненный взгляд на Эйгона. — Это лишь чужие, дикие обычаи. В Вестеросе этот цвет означает совсем другое... Люк, до этого момента хранивший ледяное спокойствие, поднял взгляд на королеву. В его глазах не было раскаяния, лишь холодная, отстраненная вежливость, которая жалила сильнее любого оскорбления. — Не стоит переживать, Ваша Светлость, — произнес Люцерис, и его голос прозвучал удивительно мягко на фоне общего скандала. — Вы же не знали. Откуда благочестивой королеве Вестероса ведать о тонкостях моды заморских борделей? Вы просто пали жертвой недобросовестного торговца. Эта «защита» прозвучала как финальный аккорд в её публичном унижении. Алисента медленно поднялась, её пальцы судорожно впились в ткань платья, которая теперь казалась ей грязной ветошью. — Прошу меня извинить, — ледяным тоном произнесла она, не глядя ни на кого. Она стремительно вышла из зала, сопровождаемая Отто. Эймонд медленно перевел взгляд с пустующего места матери на Люка. Его единственный глаз горел не яростью, а пугающим, жадным признанием таланта своего врага. Когда за Алисентой и побагровевшим Отто Хайтауэром закрылись тяжелые двери, в малом зале воцарилась звенящая тишина. Эйгон, не теряя времени, поспешил подлить себе еще вина, его глаза лихорадочно блестели от предвкушения новой порции скандальных подробностей. Вэйгон, сидевший рядом, неодобрительно покачал головой, поправляя мейстерскую цепь. — Могли бы и помягче такое сообщить, — проскрипел он, бросая взгляд на сестру. — Бедная женщина едва не лишилась чувств. — Брат, я уже не в том возрасте, чтобы быть мягкой, — отрезала Сейра, лениво помахивая веером. — И, как заметил Люцерис, будь это платье хотя бы на тон светлее или темнее, я бы и слова не сказала. Но так попасть в цвет... — Именно, — подхватил Люк, и в его глазах промелькнула холодная искра. — Тот оттенок зеленого, что был сегодня на королеве... В Эсосе его не спутают ни с чем. — Неужели в Вольных городах всё так строго? — протянул Эйгон, с нескрываемым любопытством глядя на племянника. — Целый свод правил из-за куска ткани? Люк медленно повернул голову к старшему дяде. — Вполне, — ровно ответил Люцерис, и его голос звучал как лекция старого мейстера, знающего цену каждому слову. — В Эссосе одежда — это твой паспорт. Рабы обязаны ходить только в сером и носить пояс в цветах своего господина. У торговцев свои правила: их пояса должны быть однотонными, без единого рисунка, а цвет указывает на то чем торгует конкретный господин. А аристократы... — Люк сделал паузу, пригубив воду, — Они обязаны использовать в своей одежде ярко-голубой пигмент. Хотя бы одну маленькую деталь, вышивку или ленту, чтобы заявить о своей принадлежности к Старой Крови. Вэйгон, до этого момента внимательно слушавший племянника, прищурился, разглядывая его темный, расшитый серебром камзол. Архимейстер привык к точности во всем и не мог упустить логическую неувязку в словах юноши. — В твоих устах это звучит складно, Люцерис, — проскрипел Вэйгон, постукивая сухими пальцами по столешнице. — Только, насколько я вижу, ты сам этой традиции с цветами не следуешь. На тебе нет ни крупицы голубого. Сейра замерла с кубком в руке, и на её губах заиграла загадочная улыбка. Она знала, что её ученик никогда не допускает таких промашек. Люк тихо, почти неслышно рассмеялся. Этот смех был полон уверенности человека, который всегда на три шага впереди своих судей. — Ошибаетесь, принц Вэйгон, — мягко произнес Люцерис, и в его голосе проскользнула лукавая нотка, подсмотренная у Сейры. Он медленно встал из-за стола. Все взгляды в зале — от любопытного Эйгона до напряженного Эймонда — были прикованы к нему. Люк плавно развернулся к присутствующим спиной. По залу пронесся приглушенный вздох. На спине его камзола, прямо между лопаток, красовалась искусная, невероятно тонкая вышивка ярко-голубыми шелковыми нитями. Она изображала свернувшегося кольцом дракона, чьи глаза были выложены крошечными сапфирами, сияющими в свете факелов. Вышивка была расположена так, что под тяжелым дорожным плащом её было не разглядеть, но стоило Люку снять его, как его статус «Старой Крови» становился неоспоримым. — Я чту традиции тех, кто дал мне приют, — произнес Люк, оборачиваясь обратно. — Голубой цвет всегда со мной, просто я не привык выставлять свою принадлежность напоказ тем, кто не умеет смотреть глубже поверхности. Эймонд сжал кулаки под столом. Этот жест Люка — скрытый символ власти, который видели только те, кому он позволял, — бесил и восхищал его одновременно. Племянник играл по правилам, о которых в Вестеросе даже не догадывались. — Тонко, — признал Вэйгон, удовлетворенно кивнув. — Весьма тонко.
