Иной сценарий

Было тихо. Квартира встретила Кристину запахом чужого ремонта и пустых углов. Когда она занесла последнюю коробку, в груди что-то мелко задрожало, но она заставила себя выдохнуть. Так надо. Им обоим нужно было подышать отдельно, чтобы не задушить друг друга окончательно. Первые две недели казались каким-то странным выходом. Они не расстались в привычном смысле — продолжали видеться, и эта связь никуда не делась, просто сменила декорации. На работе они сталкивались в коридорах, и улыбки, которыми они обменивались, не были дежурными или вымученными. Это были тёплые, искренние улыбки. После смен они по-прежнему гуляли по старым маршрутам, и эти прогулки были глотком свежего воздуха. Но дома, в темноте, тепло сменялось ядовитыми сомнениями. Поднявшись на свой этаж, Кристина за закрытой дверью позволяла лицу расслабиться, чувствуя, как внутри разрастается липкий страх: «А вдруг всё держится только на старой привычке? Вдруг я сломанная, дефектная, и со мной просто невозможно быть счастливым?» Она так отчаянно боялась показаться ему обузой, что включила режим глухого игнорирования собственного тела. Стресс съедал её. Утренний кофе казался слишком тяжёлым, в обед кусок не лез в горло от нервного напряжения, а к вечеру желудок скручивался в тугой узел. Кристина боялась еды. Каллории для неё были огнём. Феликса же дома ждала своя ловушка — явные проблемы, которые он упорно принимал за затянувшуюся лень. Ему казалось: ну вот, на работу же я хожу, с Крис гуляю, улыбаюсь искренне, значит, всё нормально, я просто разленился в край. А то, что сил не хватает даже на то, чтобы поднять руку до лба, — так это погода или усталость. Его съедала глухая, тупая вина: «Я отпустил её, потому что слабак. Опять не справился, опять не уберег». Отрезвление для Кристины пришло глубокой ночью, когда её буквально вывернуло наизнанку от острой, режущей боли. Она сползла с кровати на ковёр, хватая ртом холодный воздух. Дрожащими пальцами кое-как набрала скорую, а дальше всё смешалось в один звенящий коридор: тусклый свет фар, воющая сирена и холодный больничный кафель. Утреннее солнце безжалостно било сквозь пыльное стекло палаты, выжигая глаза. Кристина лежала под белой казенной простынёй, тупо уставившись в потолок. На тумбочке вибрировал телефон — двенадцать пропущенных от Феликса. На часах было уже одиннадцать утра, её смена началась два часа назад. С трудом повернув затекшую шею, она нажала на кнопку вызова. — Крис?! Господи, ты где вообще?! — голос Феликса в трубке гремел от паники и злой, испуганной тревоги. — Я на уши всю контору поднял, тебя нет... Что произошло? — Феликс, тихо, успокойся, всё нормально, — Кристина постаралась выровнять дыхание. — Я в городской больнице. Ночью привезли. Врачи сказали — острый гастрит. Меня уже прокапали, так что не переживай… — В какой ты палате? — перебил он, резко и отрывисто. — Номер говори. Я еду. Меньше чем через час дверь палаты приоткрылась. Феликс буквально влетел внутрь, тяжело дыша. Расстёгнутая куртка, растрёпанные волосы, а в глаза — тот самый дикий, загнанный блеск. Но вопреки своему резкому голосу, Феликс подошел и очень бережно, почти невесомо опустил на тумбочку пластиковый пакет, из которого глухо звякнуло. Он бережно, одними кончиками пальцев поправил край её одеяла, словно боялся сломать Кристину одним прикосновением. При этом он замер над ней, скрестив руки на груди, и буравил её тяжелым взглядом. Слова разили наотмашь, пока руки оставались до боли нежными. — Я у этих тёток на посту спросил, сказали — вас тут кормят по расписанию, диетическим. Так что есть тебе больничную баланду, хоть сейчас не отвертишься, — его голос звучал жёстко, на грани выговора. — Вот, взял тебе яблоки, бананы и сушки. — Спасибо, Фел… — Кристина робко потянулась к пакету. — Гастрит, значит? На фоне стресса? — Феликс вдруг горько усмехнулся, и в его голосе прорезалась измученная ирония. Он ведь прекрасно понимал, что дело в голодовке. — Ну да. Верю. Безоговорочно верю, Крис. Стресс это да, но то, что ты две недели ни черта не ела, это, конечно, вообще ни при чём, да? Ты за кого меня держишь? Кристина, тебе без помощи уже не обойтись! Хватит из себя строить железную леди. Тебе нужен психолог. Здесь, в больнице, точно есть какой-то штатный. Мы сами не вывезем этот бред. В его голосе, под конец сорвавшемся на хриплый шёпот, звенела такая безысходность, что Кристина сжалась, отводя взгляд к окну. Внутри ворочалась тяжёлая, свинцовая усталость. Мысль о том, чтобы пустить чужого человека в свою голову, вызывала тупой протест, но и спорить сил не было. — Я подумаю, Феликс. Честно. Давай просто не сейчас, — вымученно выдохнула она. Она не сказала «нет», но её «я подумаю» прозвучало как глухая стена. Феликс постоял над ней, его ладонь осторожно, тепло накрыла её ледяные пальцы, сжала на пару секунд, а затем он молча развернулся и ушёл. Дверь квартиры захлопнулась. Наступила темнота. Феликс прислонился затылком к холодному косяку и закрыл глаза, чувствуя, как плечи судорожно вздрагивают. Лицо держать больше было не перед кем. В нос сразу ударил спёртый, кислый воздух. Две недели одиночества превратили его жильё в наглядную карту его ментального дна, которое он всё ещё упрямо звал «просто ленью». Феликс прошёл на кухню, даже не разуваясь. На полу валялись пустые желтые пачки от лапши — единственная еда, которую он заставлял себя заваривать кипятком раз в сутки. Настоящая готовка казалась неподъёмным, космическим трудом. В раковине высилась уродливая, покрытая налётом гора грязной посуды, из которой шёл сладковатый запах застоявшейся воды. Он двинулся в комнату. На диване, прямо на огромных, бесформенных горах из нестиранных худи, джинсов и футболок, развалился Ару. Большой чёрный кот даже ухом не повел на шаги хозяина — он просто выбрал место помягче среди этого текстильного кладбища и сладко спал, поджав лапы. Ему было глубоко плевать на человеческую драму. Единственное, что спасало эту квартиру от превращения в душный склеп — это настежь открытые окна. Феликсу было просто лень их закрывать. Окно на кухне, окно в комнате — они были распахнуты круглосуточно. Летний ветер свободно гулял по комнатам, шевелил занавески, гонял по полу пыль и обрывки упаковок. Феликсу было плевать на сквозняк. Ему казалось, что если он закроет эти окна, стены сожмутся окончательно и похоронят его заживо под этой грудой хлама. И стиральная машинка. Вот она работала на износ, монотонно и тяжело гудя на заднем плане, прерывая тишину квартиры ритмичным отжимом. Это была единственная вещь во вселенной, которую Феликс контролировал с маниакальной, болезненной точностью. Не из-за любви к порядку. Его вёл один-единственный, удушающий, животный страх: он до ужаса боялся, что от него начнёт вонять. Вонять депрессией, немытым телом, грязным жильём и залежалой тканью. Он боялся, что когда он завтра снова придёт к Кристине в палату и наклонится к ней, она учует этот запах. Что он не справился. И тогда она окончательно поверит в то, что она «плохая» и что это она его уничтожила. Феликс, прямо в куртке, повалился на свободный край матраса. Ару недовольно перевернулся на другой бок, поглубже зарываясь в грязную толстовку. За окном шумел город, стиралка привычно набирала воду, а внутри у Феликса ворочалась огромная, серая пустота, которая медленно утягивала его на самое дно. Феликс не заметил, как отключился. Сон был тяжелым, липким, без сновидений — просто провал в серую вату, из которой его выдернул резкий, пронзительный звук. Телефон на полу вибрировал и орал дурным голосом. Феликс с трудом разлепил веки. В комнате уже стемнело, сквозь открытые окна тянуло сырым ночным холодом, а стиральная машинка уже давно затихла. Ару сидел на куче одежды и недовольно щурился на светящийся экран. Феликс заставил себя протянуть руку и нащупать трубку. На экране высветилось: «Крис». Сердце привычно сделало болезненный кувырок. Он быстро прочистил горло, пытаясь вернуть голосу нормальный, сильный вид, и нажал на кнопку. — Да, Крис? Что-то случилось?— вопросы посыпались из него на автоматическом режиме спасателя. — Феликс, постой, — её голос в трубке звучал тихо, но как-то странно. В нем не было дневной усталости или страха. Он был... чистым. — Со мной всё хорошо. Врачи только что ушли, мне легче. Я... я позвонила сказать другое. Феликс сел на матрасе, поджав ноги. Холодный воздух из окна обжег спину. — Что? — К Елене... к психологу больничному. Я согласилась. На завтра, на одиннадцать утра. Она сама ко мне зайдет в палату. В трубке повисла тишина. Феликс моргнул, не веря собственным ушам. Он ведь только днем давил на неё, злился, а она закрывалась. А теперь сама... — Ты... серьезно? — глупо переспросил он. — Да, — Кристина на том конце провода вздохнула, и Феликс почти физически почувствовал её теплую улыбку. — Ты был прав, Фел. Хватит бегать. Я не хочу больше ломаться и не хочу, чтобы из-за этого ломался ты. Я попробую. — Крис... — у него перехватило горло. В груди, где две недели сидел тяжелый, холодный ком вины, вдруг что-то болезненно, остро кольнуло. Словно лед дал трещину. Она ведь тоже борется. Из последних сил, но борется за них. — Всё, Феликс, ложись спать. Тебе завтра на смену. Я люблю тебя. До завтра. — И я тебя, — хрипло ответил он в уже запищавшую отбоем трубку. Он медленно опустил телефон на колени. Ару тихо спрыгнул с горы вещей, подошел ближе и ткнулся мокрым носом в его ладонь, требуя внимания. Феликс посмотрел на свои кроссовки, на грязный пол, на черные окна, в которые дул вечерний ветер. Впервые за две недели серая пустота внутри него не казалась такой бесконечной и парализующей. И эта его «ленивая» усталость отступила на задний план перед упрямым, робким чувством тепла. Кристина сделала шаг. Она ломала свой страх, чтобы починиться. А значит, он просто не имел права сидеть сложа руки. Феликс тяжело поднялся с матраса. Колени хрустнули. Он подошел к раковине, врубил горячую воду, смывая серую копоть со стенок, и взял в руки первую грязную тарелку. Руки едва слушались, в голове шумело, но он тер фарфор так, словно от этого зависела его жизнь. Они всё еще были на дне, разделенные стенами больницы и сомнениями. Но теперь у них, по крайней мере, была одна веревка на двоих.