Сретенка

      Дела снова привели её в Москву. В город бесконечных машин и людей, в город без звёзд и чувств. В город с запутанными улицами. В город её запутанной любви. Незванной, почти случайной, рыже-красной, осенней и спалившей её до куска плоти, оставшемся в грудной клетке. Всё в Москве осталось прежним. И прежней осталась её Сретенка. Прямая как в родном Питере, родная как город жизни. Здесь она провела летние вечера без куртки, которая покоилась на чужих плечах, здесь она, приспособленная к северным ветрам, мёрзла зимой и грелась приторным глинтвейном из чужой чашки. Здесь из простой улицы Сретенка превратилась в покалывающее на губах счастье, в которое было так сложно поверить. И страх обратил счастье ядом.       Ангелина брела по Сретенке, не замечая людей и зданий. Она их и так знает наизусть. Даже, кажется, вон того мужчину в синем пальто. Или пробегающую мимо стайку галдящих подростков. Всё знакомо до щемящей нежности под рёбрами, до ветра скорби, беснующегося в пустом теле. Людей — толпа. Но нет среди них той, кому была велика её куртка, той, кто собирал редкие в асфальтовом засилье осенние листья и подносил к волосам. “Похоже?” — спрашивали её. А Ангелина смешливо хмыкала и говорила, что сравнивать себя с природой — высшее проявление гордыни. И никогда не признавалась, что конечно похоже.       На плечи падал редкий снег. Греться было нечем.       Лиза снова стояла в правом пределе своего любимого храма Сретенского монастыря. Она ходит сюда уже очень долго, ходит, потому что это место прочно связывает её с беззаботной и такой странно-тёплой порой жизни. Петрова никогда не признается, что выбрала этот храм, потому что он находится почти там, где много часов счастья провело её сердце. Монастырские службы длиннее обычных, а потому у Лизы есть время вдоволь помолиться и на несколько минут перенестись в прошлое, чтобы в очередной молитве о живых вспомнить важное когда-то имя. Петрова уверена, что молитвенная память самая сильная. Она склоняет голову и кротко произносит “Ангелины”, когда голос из алтаря призывает молиться о спасении заблудших.       Лиза на секунду переносится в тот вечер, когда они познакомились. Здесь, на Сретенке. Петрова сидела в тени на скамейке и читала какую-то безумно интересную книгу, сейчас уж и не вспомнить, что это было, как вдруг ясное небо заволокли тучки и пошёл дождь. Лиза тогда побежала под крышу здания неподалёку и столкнулась с женщиной, державшей в руках стаканчик кофе и не собирающейся спасаться от потоков воды с неба. Лиза больше по инерции схватила её за локоть и потянула за собой в укрытие. Лишь позже подняла глаза и обомлела от яркой зелени напротив. Она тогда сравнила Ангелинины глаза с листвой молодых деревьев, что шумят где-то далеко, в лесах, где не ступала нога человека. Это была их первая встреча, встреча осени Лизиных волос и весны Ангелининых глаз.       Снег усилился. А у Ангелины как всегда ни капюшона, ни зонта. Пахнет сыростью и бензином. А у Ангелины разум застилает запах кофе. Горячего, терпкого американо, который вылился на её рубашку почти полностью в их первую встречу. Изосимова приехала в Москву на день, не брала с собой вещи и была совершенно растеряна и зла, когда вожделенный кофе остался на ней бурым пятном. Петрова долго извинялась, а Изосимова почему-то не могла найти в себе сил развернуться и уйти. И поэтому они долго ехали в урчащей утробе метро, шли по сверкающей от дождя столице, поднимались в квартиру смущённой Лизы. Страницы в её книге пошли волнами, волосы Ангелины тяжелым покрывалом облепили лицо. Домой Ангелина ехала в чужой выстиранной футболке. Она до сих пор лежит в дальнем ящике шкафа, слишком знаковая, чтобы оказаться на помойке. В ней Ангелина спала потом, когда хозяйками вещи стали они обе.       Изосимова не любит места, которые будят чувства. Не ходит в любимую кофейню в Питере, не приближается к храмам и, конечно, не гуляет по Сретенке. Но сегодня… Её проводник сегодня — неумолкающая тоска. Она притянула на аркане сюда, она затуманила разум, она напомнила, о том, что могло бы быть и чего не стало, потому что Изосимова слишком боялась. Ангелина не любила привязываться. Она лелеяла свою холёную независимость, свою выстраданную свободу. Родных — мать, сын да сестра, друзей — пара человек. И ей хватало с головой. А Лиза стремилась стать всем. Изосимова боялась её открытого сердца, её искорок в глазах, её такого простого, но уверенного “мы сможем”. Ангелина не смогла. Довериться, раствориться, остаться. Слишком страшно было потерять, настолько, что проще было не находить. И своему счастью Изосимова не доверяла, как не доверяют незнакомцу, как не пускают дальше порога незваного гостя. Целовала украдкой, не спала, пока не уснёт Петрова, обжигалась о прикосновения. И Лиза, конечно, не выдержала. Никаких скандалов и криков, просто бессильный шёпот. Просто шёпот, рвущий жилы. Теперь у Ангелины к Лизе осталась только Сретенка.       Хор поёт что-то радостно-звенящее, а Лиза безотрывно смотрит в окно на сказочные белоснежные снежинки, что завертелись в каком-то заунывном танце. Лиза вспоминает, как была безоговорочно уверена в том, что они всё смогут, в том, что это действительно любовь. Петрова помнит, как не могла поверить своему счастью, как сочиняла их совместную сказку, как лелеяла каждую минуту их общей истории, их совместного пути. Лиза тогда впервые в жизни подумала, что её можно любить, просто так, просто за то, что она есть. Эта мысль давала силы. Но, как оказалось позже, сказка, сочинённая одним человеком, никогда не заканчивается хорошо для обоих. Лиза почувствовала слезинку, скользнувшую по щеке, и улыбнулась, глядя на пляшущую вереницу снежинок. Они танцевали также, когда их история закончилась. Сретенку тогда пронизывал жестокий, совсем не московский ветер. Лиза тот день помнила плохо, всё было как в тумане. Помнит только, что сердце хотело вылететь из груди, что голос совсем не слушался и вместо нормальных слов получался лишь шёпот. Их Сретенка превратилась в место прощания. Лизе больно и холодно в тёплом уютном храме. Священник выходит на амвон с чашей и Петрова обращается в слух.       Ангелина доходит до пересечения с Рождественским бульваром и застывает. Дальше она не может идти. Впереди Сретенский монастырь, а значит, территория невыносимой боли. Она ещё помнит, как Лиза рассказывала о любви к этому храму. Помнит, как они стояли на службе, и платок всё норовил соскользнуть с головы, а пальцы Петровой незаметно его поправляли. Помнит. И поэтому не может сдвинуться с места. Внутри растёт, ширится тоска. Ноющей болью раскатывается по грудной клетке, с бескомпромисной точностью вспарывает затянувшиеся раны. Прошёл год. А Ангелина как будто видит их, выходящих из храма под руку. Редкое проявление чувств, но Изосимовой тогда было так тепло, так мягко-нежно, что она позволила Лизе прижиматься к ней плечом и держать за локоть. Держать, чтобы не позволить упасть. С той прощальной Сретенки Ангелина всё время падает. И как же она устала от свободного полёта. То, что всегда казалось пьянящей свободой на поверку оказалось бесконтрольным падением в одиночество. Тоска приливает к пальцам, требует действий. Усталость накатывает так, что хочется осесть на землю и почувствовать твердость под ладонями. Ангелина сдаётся. Боль сжимает сердце, когда она понимает, как далеко оказался диалог с Петровой. В последних сообщениях что-то про вещи, которыми нужно обменяться. А дальше — неумолимая тишина. Ангелина зажмуривает глаза на секунду. Она не верит в то, что в одну и ту же реку можно войти дважды. Она вообще не верит, что что-то можно возродить. Но тоска уже вытекла из тела, облепила сверху и мешает дышать. Изосимова пишет короткое “Я на Сретенке” и остаётся стоять замершим сплавом надежды и боли.       Служба почти заканчивается, священник выходит на проповедь, говорит долго и проникновенно. Лиза правда старается слушать, но получается плохо, мысли всё время куда-то ускользают. Снова возвращаются на заснеженную улицу, в заснеженную заледеневшую душу свою. Но до слуха доносится “любовь всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит”. Лиза будто просыпается. Её душа снова начинает наполняться светом и теплом. Ведь было и счастье, было добро, была любовь. Остаток проповеди Петрова слушает с блаженной тишиной на душе и такой же улыбкой на лице.       На сообщение нет ответа. И именно сейчас это воспринимается знаком, напоминанием о безвозвратности ушедшего. Ангелине неважно, занята ли Лиза, важно только то, что и по прошествии пятнадцати минут сообщение остаётся непрочитанным. Ангелина горько усмехается. Если бы только Петрова ответила, тогда… Изосимова не знает, что “тогда”. Но было бы по-другому. И Сретенка могла снова стать их. Ангелина прождала бы тогда хоть до сугробов на плечах. Но Петрова не ответила. Ангелина разворачивается. Их Сретенка остаётся за спиной тоски, внутри которой бредёт Изосимова.       Лиза выходит с территории монастыря и глубоко вдыхает холодный воздух. Стаскивает платок с головы, подставляя волосы цвета осенней листвы белым крошечным мотылькам. Какое-то время бредёт по улице до перекрёстка и лишь на нём вспоминает о реальности. Включает телефон и на секунду замирает, сделав первый шаг на Сретенку. Сообщение от абонента, чьё имя она так и не успела поменять с Любимой на просто Ангелина. Лиза читает и предательская слезинка снова оказывается на своём месте. Петрова запрокидывает голову и нервно смеётся. Любовь всего надеется. Лиза набирает номер, но абонент уже находится вне зоны действия. Их встреча так и не состоялась. Сретенка осталась позади.