Любят — когда целуют

Северус всегда был очень нежным. В каждом его касании, в каждом поцелуе сквозило неприкрытое благоговение. Гарри таял под его руками, извивался, когда губы — ласковые, чувственные, мягкие губы — обхватывали головку его члена, и громко стонал, когда язык Северуса творил немыслимые вещи с его телом. Иногда Гарри думал, что Северус таким безмолвным, непостижимым для других образом благодарит его за все слова поддержки, за заботу, которой Гарри окружал его каждый день, за помощь… и за любовь. Иногда Гарри хотел, чтобы Северус перестал сдерживаться, чтобы вся страсть, горящая в черных, почти безумных от возбуждения глазах, вырвалась наружу. Это наверняка окупило бы возможную боль, думал Гарри, но Северус был неумолим — он снова и снова доводил его до сумасшествия безбожно ласковыми, нежными прикосновениями. И Гарри боялся, что однажды Северусу надоест постоянно быть таким аккуратным, таким бережным, и он уйдет — к тому, с кем сдерживаться не было бы нужды. Но Северус на это лишь качал головой, заглядывал в его глаза и очень тихо, но твердо говорил: «Никогда». Северус говорил, что боится его испачкать. Что одно то, что он смеет касаться Гарри так, — уже святотатство. И, возможно, для Северуса, прошедшего через множество мрачных, грязных моментов в жизни, так и было. Но Гарри не понимал, как можно испачкать любовью. И теперь, после этих слов, когда длинные, ловкие пальцы Северуса растягивали его, когда искусный язык кружил вокруг головки члена, когда спустя вечность Северус входил в него, заполнял изнутри и сливался с ним воедино, качая на волнах неземного наслаждения, Гарри стонал в два раза громче, изгибался в стократ сильнее, почти плакал — от удовольствия и от этого щемящего чувства в груди. Гарри не понимал в полной мере, что он сам и их отношения значили для Северуса, но он чувствовал, ощущал каждой клеткой своего тела, что любят вовсе не тогда, когда идут на поводу у страсти и причиняют боль. Любят — когда целуют.