Красный галстук

Алфедова я запомнил другим. В моей памяти он запечатлелся как забавный, искренне добрый снеговичок с ярко-красным галстуком — единственным тёплым пятном на фоне его белоснежного существа. Он всегда был готов прийти на помощь, подставить плечо или просто неловко пошутить, а потом сам же смеяться над собственной шуткой, чуть смущённо опуская взгляд. Запомнилось мне, как мы вместе конструировали Монолит. Он занимался визуальной составляющей, и у него прямо глаза сияли, когда он смотрел на итоговый результат. В этом взгляде читалось детское, чистое торжество: "Это я придумал, я такой молодец!". Он был горд собой, а я был горд за него. Альцест тоже тогда смотрел на него с какой-то особенной, почти отцовской теплотой, будто на сына, который только что сделал свои первые уверенные шаги. Помню, как Алфедов выселил Джаста из их совместной базы ради уборки и ремонта. Тогда он казался таким ярким, радостным... таким живым. А ещё помню, как увидел его в последние секунды перед тем, как всё закончилось, перед тем, как привычный мир рухнул. Думаю, когда он увидел, что все начали замерзать, в его голове пронеслось осознание. Страшное понимание того, что он-то не замёрзнет, он же снеговик, он и так состоит из снега. И именно с того момента всё и началось. Точнее, для Алфедова, которого я когда-то знал, кажется, всё закончилось. Над его странными фразочками в самом начале все лишь смеялись, думая, что это не всерьёз, что это все из за того, что мы только только попали на неизвестную никому, кроме Неркина, местность. Но когда Алфедов отгородился ото всех и заперся на отдельном островочке, начали появляться вопросы. Насколько я знаю, он даже специально строил у себя всевозможные фермы, лишь бы поменьше с остальными контактировать. Я заглядывал к нему пару раз, надеясь пробиться сквозь ледяную корку его отчуждения, но в ответ слышал лишь холодное: "Ты не настоящий!". И ладно бы я, я мог бы понять это в свой адрес, но в сторону остальных... Со временем галстук поменял свой цвет, став ледяно-голубым. Где-то слышал, что таким образом Алфедов «похоронил» старого себя, того, кем он был когда то и кем запомнился всем нам. Странные фразы больше не проскальзывали в его речи, но начали происходить странные действия с его стороны. Он принялся строить свою симуляцию, судорожно пытаясь воссоздать обрывки прошлого по памяти, которая, кажется, начала давать сбои. Начал добывать головы и построил на острове кладбище с нашими именами на надгробиях. Это стало финальным штрихом, который дал понять — Алфедов обезумел, сошел с ума. К тому времени почти все уже перестали задавать вопросы, приняли это все как должное, как будто так и должно быть. Я, в целом, тоже. Но это не значит, что я не хотел бы увидеть того Алфедова, которого я запомнил. Кажется, он больше не считает нас друзьями, никого из нас. Но как же было классно, когда мы сидели в нашем офисе в Монолите и обсуждали, как же вновь вернуть авторитет Дровосеков, дабы все опять боялись одного лишь упоминания золотых топоров. Любили мы тогда шутить про джастфедовых, как только эти двое появлялись вместе. Действительно же, вели себя как супружеская пара, в браке длинной в лет десять минимум. И были ведь причины. Как минимум то, что они на одной базе жили. А как максимум, что Алфедов за Джаста постоянно переживал, ворчал на него, заботился о нём, а тот отвечал грубоватой, но искренней взаимностью. И эти их подколы и шутки в сторону друг друга, так больно на флирт были похожи. Но я думаю, Джаст и сейчас Алфедовым дорожит. Где-то глубоко, под слоями безразличия. По крайней мере, когда то точно дорожил, даже после того, как тот изменился. Взять только то, как Джаст смотрел на общение снеговика с Санчезом. Сидим мы как то все на собрании ГНДР и я замечаю, что его взгляд куда то в конкретную точку направлен, а сам он явно не обсуждение планов слушает. Смотрю в то же окно, а там эти двое беседуют, как голубки, честное слово. У Джаста тогда взгляд был... Может очки глаза и закрывали, но в них явно плескалась ядовитая злоба, даже всматриваться не надо было, что б заметить это. Аж не по себе становилось, да мурашки по коже бежали. Челюсти он тогда сомкнул так, что, казалось, зубы треснут, а кулаки сжал до белых костяшек, на ладонях точно остались следы от ногтей, так сильно они в кожу впились. Уверен, он тогда сидел и придумывал не план, как построить ещё больше магнитов на острове, а как прийти и разбить Санечке лицо. Не знаю, мстил он тогда Алфедову или у него просто сменились приоритеты, но за его странным, таким демонстративным флиртом с Пугодом было странно наблюдать. Кажется, только недавно на месте парня в шляпе был снеговик в красном галстуке. Но контакт Санчеза и снежного прекратился быстро, а вот Джаст, наоборот, будто наконец осознал, что ничто и никто его не держит, да и никогда не держал вовсе. И эмоции на лице Алфедова тоже были просто феерическими. Такого отвращения на его лице я ещё не видел. Он всё бурчал под нос, что этот Джаст не настоящий, его Джаст бы так не поступил. Да и я, отчасти, тоже тут не святой ангелочек. Также шуточно к очкастому приставал, флиртовал, да за ручку водил гулять. В общем, подливал масло в огонь. Но дальше этого никогда ничего не заходило, шуточно ведь было это все. Казалось, что взаимоотношения этих двоих разбились на маленькие осколки, которые, даже при великом желании, вместе обратно не склеишь. Но все таки, плескался в их глазах интерес, когда смотрели друг на друга. Ещё и эти шарфы парные. Шуточки их тоже остались, хоть и было их намного меньше. Призраки прошлого всё ещё бродят между ними, пытаясь разглядеть то прошлое, что связывало их, из за которого они были так дороги друг другу. Больше всего Алфедов, с самого нашего попадания на этот остров, общался с Альцестом. Может, их отношения уже не были такими тёплыми, как когда то давно, но они все ещё смахивали на отца и сына. Для него Алфедов не был просто союзником или "ценным кадром" — он был кем-то, в кого Альцест вложил часть своей души. Знаете, это то самое чувство, когда видишь, как твой ребенок совершает ошибки, но ты всё равно стоишь за него горой, закрывая собой от летящих камней. Снеговику самому первому выдали пропуск в Ш.И.З.А., а сам же Альцест разрешал ему быть там когда тот захочет, даже пускал его к себе и защищал от Джаста, который грозился снежному колени поломать, за сломанный магнит. Одним своим "нет" на просьбу Джаста пропустить его на территорию Ш.И.З.А. он показал тогда, что снеговика трогать он не позволит. События на острове и итоги всеостровных собраний они тоже в первую очередь обсуждали вдвоем. На странное поведение Алфедова Альцест часто закрывал глаза, продолжал его защищать, даже когда мы с Джастом подняли вопрос о его агрессивном поведении, поручался за него. Был адвокатом дьявола, грубо говоря. Из за всего этого крах их взаимоотношений было видеть ещё больнее. А испортились они лишь после появления Руника, и после этого что то в Альцеста надломилось. Розовый явно какие то мутки мутил, козни строил, да недоговаривал многое. Но Алфедов его за своего считал, за настоящего. Не обращал внимания на его странные просьбы и вопросы, ведь "все это ради Тру", как говорил ему Сережа. Алфедов его защищал перед всеми, будто и не понимал, что с ним не все чисто. А потом до Альцеста дошли слухи, что на вопрос "кому ты больше доверяешь, Альцесту или Рунику?" снеговик ответил "Рунику конечно". И я видел, как в глазах того что то погасло. Смотрел на него теперь не с той прежней гордостью и отцовской любовью. Но в его глазах была не ярость, не злость, не желание ударить за такое признание. Это было разочарование, которое не лечится временем. Он ведь не просто в Алфедове разочаровался, он разочаровался в самой идее спасения тех, кто спасаться не хочет. Все ещё хочет с ним поговорить, обсудить, да на путь верный направить, но рука, которую он протягивает, всё чаще зависает в воздухе, так и не коснувшись плеча. Кажется, Альцест потерял тогда последнего, кого считал за своего сына. Ещё странными стали новые страхи Алфедова. К снегу он с самого начала боится даже близко подходить. Снеговик, который боится снега. Правда забавно? Обходит его стороной всегда или раскапывает себе чистую дорожку. Джаст ему когда то свою базу первую показывал, а там на выходе с другой стороны снег был. Так он помогал Алфедову прокопать его, что б тот пройти смог. Или как мы осматривали базу Дровосеков, которую Сантос построил. В комнате Алфедова была специально морозилка сделана. Джасту пришлось Алфа на себе тащить, только так он мог осмотреть ту комнату, ибо снега там было полно и заходить ему туда было страшно. А как с началом зимы реки и другие водоемы подмерзать начали. Такого ужаса и страха в глазах Алфедова я не видел ровно с того момента, как посмотрел на него последний раз перед поломкой генератора. Он явно боялся, что заморозки опять придут к нам и все повториться вновь. Только спустя время он вроде чутка успокоился перестав так яро реагировать на каждую новую ледышку на воде. В общем, Алфедов явно стал другим. Он сам же это и подтвердил, "похоронив" старого себя. Кажется, в том отдельном склепе на своем кладбище, что он построил, в могиле так и лежит тот красный галстук, гниёт под слоем пыли. Ему явно много лет, но раньше Алфедов все равно каким то образом умудрялся держать его в идеальном состоянии, ни одной нитки никогда не торчало. Словно это была не деталь одежды, а его единственная связь с реальностью. Только в последние пару месяцев, что он его носил, галстук изменился вместе с его хозяином. Потускнел, нитки торчали, а кончик вообще черным был, будто его сжечь хотели в приступе ярости, но в самый последний момент рука дрогнула и эту идею воплощать в жизнь передумали. А потом он заменился на новый и теперь его шею обнимает холодный голубой шелк, а старый кинули прямо в середину деревянного гроба, забывая о нем навсегда. Новый цвет, наверное все же больше идёт нынешнему Алфедову — такому же прозрачному, острому и недосягаемому, как арктический лед. Но для меня, для Джаста, для всё еще надеющегося Альцеста, красный галстук навсегда останется фантомной болью, останеться неотъемлемой частью снеговика. Тот алый был символом того, что у снеговика когда-то было горячее, живое сердце. Мы все продолжаем играть свои роли в этой новой реальности, делаем вид, что привыкли к кладбищам с собственными именами, к тому, что нас всех подсознательно уже похоронили. Но иногда, когда на острове наступает глубокая ночь и снег начинает тихо падать на крышу Монолита, который я построил, я ловлю себя на мысли: а что, если тот "настоящий" Алфедов всё еще заперт там, под крышкой гроба, вместе со своим истлевшим галстуком? Что, если я просто пытаюсь разглядеть тот огонь, что уже давно погас? Алфедов больше не считает нас друзьями. Возможно, он прав — друзья не бросили бы его одного тогда, в ту снежную бурю, из за которой все и закончилось. Но глядя на его новый, идеально завязанный голубой галстук, я понимаю одну простую вещь: можно сменить цвет, можно сменить имя и даже память, но холод, который поселился в его глазах, теперь заставляет мурашки пробежаться по моей коже, каждый раз, когда он смотрит на меня. И от этого холода уже никуда не спрятаться.