Как сквозное ножевое

      Щёлкает дверная ручка. Вик приносит с собой запах виски с колой, сцены и дыма сигарет — чужих. Ким сразу это чувствует, ведь брат уже пять лет верен своим, с вишнёвым фильтром, оставляющим химозную сладость на губах. Ментоловая отдушка режет обоняние своей чужеродностью, как только Вик вторгается в его личное пространство, рухнув на диван прямо в кожаной куртке и привалившись плечом к плечу.       — Они в восторге от нашего альбома, Кимми, — возбуждённо выпаливает Вик, в крови которого алкоголь мешается с адреналином.       — Они в восторге от тебя, — равнодушно поправляет его Ким, ставя гитару на пол, между своих колен.       Ни одна живая душа среди фанатов Вика не знает о том, кто пишет песни, заставляющие тысячи людей плакать и танцевать, становящиеся саундтреком чьей-то жизни или спасением в трудный период. Вик хочет стать голосом поколения, а Ким — оставаться в тени, среди тетрадей, исписанных нервным почерком, и помятых нотных листов. Ему всё равно, сколько людей будет цитировать эти строчки и помнить их наизусть, ведь каждая из них, от первой до последней буквы, написана для единственного адресата.       Так было всегда: Ким — для Вика, Вик — для всех остальных. Для толп фанатов, кричащих его имя, для прессы и репортёров с камерами, для продюсеров и новеньких телохранителей, которых он затаскивает в свою гримёрку после концертов, для отца, которому он постоянно пытается что-то доказать. А Киму не нужно ничего, что не принадлежит ему без остатка.       — Для чего тогда ты пишешь эти песни, ложащиеся на мой голос, словно влитые? — пальцы Вика, шероховатые на подушечках и пахнущие металлом струн, впиваются в нижнюю челюсть Кима, заставляя того повернуть голову. — Чтобы я задыхался от твоей боли прямо на сцене?       Ким хмурится и упрямо сжимает искусанные губы, когда близнец выдыхает ему в лицо дорогим алкоголем и дешёвым суррогатом ментола. В этой полутьме гостиной, в мягком тёплом свете ламп, глаза Вика горят тёмным огнём. Угольно-чёрная подводка, поплывшая от капель пота, лишь сильнее оттеняет этот нездоровый, лихорадочный блеск. Лишь теперь, вынужденный смотреть в его лицо, кажущееся бледнее под скатавшимся слоем тонального крема, Ким замечает припухшие губы Вика и алый след на его шее. Следующий вдох отзывается нестерпимой болью в грудной клетке, сравнимой с ощущением, будто кто-то раздробил Киму разом все рёбра.       — Ты сам себя видел? На кого ты похож? — отпрянув, Ким хватает пальцами запястье руки, всё ещё держащей его лицо. — От тебя за версту несёт алкогольным опьянением и случайным сексом в гримёрке.       Вик ненадолго замирает и отдёргивает руку, словно от ожога. Пальцы Кима на контрасте с его собственной разгорячённой кожей кажутся ледяными. Выражение на его лице почти не меняется, но Вик знает брата слишком хорошо, чтобы не заметить, как, дрогнув, напрягаются его нижние веки и уголки губ.       — На кого похож? — с усмешкой передразнивает Вик, повторяя его вопрос с тихим лающим смешком. — На тебя, придурок. На твоё отражение в самом грязном зеркале. Ты смотришь на меня с таким осуждением, потому что я — твой голос? Потому что я — единственный фасад между тобой и ненавистным тебе внешним миром? Потому что тебе страшно от того, что ты больше не можешь контролировать меня, как привык?       Ревность Кима не похожа на бешеного пса, рвущегося с цепи, она скорее напоминает загнанного в угол дикого зверя, который лишь щерится и шипит. Вик ловит на себе этот затравленный взгляд исподлобья, за которым кроется целая бездна, где на глубине беснуются внутренние демоны, и понимает — он попал в самую цель. Нанёс Киму не просто удар, а сквозное ножевое. Но на сей раз вместо жалости Вик испытывает желание забраться пальцами поглубже в свежую рану, заставляя кровоточить на эту дорогую обивку дивана и этот дубовый паркет. Прощупать эту боль ещё живой и дышащей, до того, как она сложилась в острые отточенные рифмы.       Вика всегда забавляло то, как человек, умело доводящий до массовой истерики толпы подростков своей лирикой о чувствах, может быть таким эмоциональным калекой, как его брат, видящий в людях лишь объекты наблюдения, препарированные и разложенные по папкам на экране его компьютера. Семья считает Кима психопатом, и только Вик знает, кто из них двоих настоящий маньяк, а кто жертва, добровольно запершая себя в этом дорогом пентхаусе, будто в камере.       В этом их главное различие: Ким цепляется за Вика мёртвой хваткой, боясь потерять, а Вик просто знает, что Ким никуда не уйдёт, сколько бы метафорических ножевых он ему ни нанёс. Просто потому что никто другой не взломает систему безопасности, которую Ким так старательно выстраивал вокруг, запирая себя внутри.       — Ты хочешь знать, как это было? — садистки усмехается Вик, рывком сдвигая воротник своей рубашки в сторону. — Хочешь знать, кто на этот раз, чтобы завести новый файл в своей папке? Или хочешь знать, называл ли я его твоим именем?       Кровь бешено стучит в висках, и Ким резко замахивается, сквозь пелену ярости замечая, что брат даже не дёрнулся на своём месте. Вик точно знает, что он его не ударит, и эта слепая вера вынуждает Кима опустить руку. Вик снова побеждает, даже не вступая в драку. Ким рывком поднимается с дивана и вместо удара хватает брата за шиворот, заставляя встать на ноги. Он ощущает, насколько нетвёрдо Вик стоит на ногах, перенося на Кима весь свой вес, и лишь теперь понимает, насколько он на самом деле вмазанный.       — Уёбок, — шипит Ким, смещая руку выше и сжимая волосы на затылке Вика.       — Ох, Кимми, — судорожно выпаливает Вик, заходясь в рваном задыхающемся стоне.       Крепкой хваткой в волосах удерживая близнеца, Ким тащит его в ванную. Сорвав с его плеч кожаную куртку и кинув на кафельный пол, он толкает Вика под хлёсткие струи воды прямо в одежде. Вода пропитывает узкие брюки и заставляет тонкую рубашку, ставшую прозрачной, липнуть к коже. Пряди растрепавшихся волос прилипают ко лбу и щекам Вика, а подводка стекает по щекам чернильными дорожками. Прислонившись затылком к стеклянной стенке душевой, он медленно сползает вниз, заходясь в приступе истерического смеха. Ким шагает под душ следом, не снимая с себя футболки и домашних брюк, не обращая внимания на то, как ткань тяжелеет от воды. Ладонью он вжимает близнеца плечом в стекло, не давая ему осесть на пол, а второй рукой хватает жёсткую мочалку, с холодной яростью в движениях растирая след на шее Вика до тех пор, пока тонкая кожа не начинает кровить.       Всё тело Вика мелко трясёт, его смех становится хриплым, перемежаясь со всхлипами, но губы расползаются в дрожащей ухмылке. Наверняка он хочет ещё раз сплюнуть свой яд, хочет добить Кима ещё одной фразой. Но Ким не позволяет ему этого сделать, затыкая рот близнеца поцелуем, хлёстким как пощёчина.       Час спустя они вдвоём в постели Вика, делят на двоих одну сигарету с вишнёвым фильтром: Вик — полусидя, вольготно развалившись на подушке, Ким — лёжа на спине и глядя, как клубы сигаретного дыма поднимаются под потолок спальни.       — Завтра у меня выступление в универе, надо будет нести какую-то чушь перед абитуриентами со сцены, — говорит Вик, поднеся сигарету к губам брата. — А я с утра буду на отходах.       — Значит, мне придётся стать тобой на пару часов, — отвечает Ким после затяжки, и сухо усмехается. — А ты знаешь, как я ненавижу сцену. Должен будешь.