Рисуя тебя

Наутро ничего не изменилось. Квартира встретила Хуа Чэна все той же тишиной, которая не рассеивалась даже после сна, если это вообще можно было назвать сном. Он помнил только, как в какой-то момент опустился на диван, не раздеваясь, с тупой тяжестью в затылке. Несколько секунд он лежал неподвижно, потом медленно сел, провел ладонью по лицу и поморщился. Во рту пересохло, шея затекла, в висках глухо ныло. Постепенно память вернулась к нему. Он вспомнил холст, набросок и юношу в длинной одежде, который появился будто сам собой. Хуа Чэн поднялся быстрее, чем следовало бы, и сразу направился к мольберту. Набросок был на месте. Перед ним по-прежнему были грубые линии, очертания фигуры, намек на плечи, складки одежды и слегка склоненная голова. Вчера вечером ему казалось, что в этих линиях уже есть что-то живое. Утром рисунок выглядел проще и даже неловко, но взгляд все равно не хотелось отводить. Хуа Чэн постоял еще немного, потом ушел на кухню и включил чайник. Обычно по утрам он сразу брал телефон, смотрел сообщения и почту, но сегодня даже не вспомнил о нем. Все внимание оставалось там, в соседней комнате, рядом с холстом. Он не хотел придавать наброску слишком большое значение. Это был всего лишь рисунок, случайный образ, появившийся раньше, чем он успел его обдумать. Такое случалось и раньше. Но на этот раз он вдруг понял, что не сможет оставить работу как есть. Он вернулся с кружкой чая, поставил ее на стол, взял карандаш и замер перед мольбертом. Работал он медленно и без уверенности, но и без той давящей пустоты, которая обычно мешала ему уже через несколько минут. Сначала он уточнил наклон плеча, поправил изгиб рукава, сделал мягче линию шеи. Лица пока почти не было, но поза получилась спокойной и естественной. Легкий наклон головы, мягкая линия плеч и длинные рукава сразу создавали цельный образ. Хуа Чэн тихо пробормотал: — Ханьфу, значит. Он сделал глоток уже холодного чая и снова подошел к мольберту. Пока фигура оставалась безликой, ее можно было считать просто красивым силуэтом. Но стоило начать лицо, и рисунок перестал бы быть просто упражнением. Он долго смотрел на пустое место, где должны были появиться глаза, а потом все же начал. Сначала появилась линия лба, затем переносица, мягкий контур скул и подбородка. После этого он наметил губы. Лицо проявлялось медленно, и Хуа Чэн работал осторожно, будто боялся сделать лишнее движение. Потом он взялся за волосы. Сначала добавил у висков две мягкие пряди, которые должны были остаться распущенными. Затем наметил пучок на затылке, а остальную длину увел вниз по спине. Волосы получались густыми. После этого он вернулся к одежде, сделал глубже складки ткани, добавил тени на рукавах и у шеи. Потом занялся руками. С руками пришлось повозиться дольше, чем он ожидал, потому что их легко было испортить. Ему пришлось несколько раз переделывать пальцы, пока кисти рук не стали выглядеть спокойно и естественно. Постепенно весь образ собрался. На столе рядом стояла кружка с остывшим чаем, лежали карандаши, старые кисти и смятая салфетка. Хуа Чэн перевел взгляд на полку с красками и понял, что дальше одними линиями он уже не обойдется. Пока юноша оставался наброском, все выглядело не так серьезно. Но теперь лицо уже начало проступать, волосы и одежда были на месте, руки тоже сложились в цельную фигуру. Если взять кисть, назад вернуться будет сложнее. Он все-таки потянулся к краскам. Пальцы привычно скользнули по тюбикам. Он взял белила, охру, сиену, умбру и серый. Потом положил палитру рядом с холстом и долго смотрел на выдавленные краски. Ничего яркого он не хотел. Ему нужен был спокойный цвет. — Просто посмотрим. — Тихо сказал себе. Потом смешал первый оттенок и положил его на щеку. Слой за слоем на лице начал появляться тон. Кожа получалась светлой, с мягким теплым оттенком. Он обозначил тень у виска, вдоль переносицы, под нижней губой и по линии шеи. После этого снова посмотрел на лицо. Оно было еще далеко от завершения, глаза оставались только намеком, волосы — общей формой, но юноша на холсте уже не выглядел пустым. Потом он занялся губами. Работал осторожно, потому что не хотел делать рот слишком выразительным. Нужна была не улыбка, а просто естественная форма. Обычно после нескольких штрихов приходило раздражение, но на этот раз он не хотел останавливаться. В какой-то момент Хуа Чэн понял, что давно не смотрел на часы. Он простоял у холста почти все время и не возненавидел этот процесс. Это не значило, что ему стало хорошо. Просто внутри было уже не так пусто, как раньше. На третий день он заметил, что начал говорить вслух. Сначала это были короткие замечания самому себе: «Нет, не так», «Спокойнее», «Вот теперь лучше». Потом, поправляя волосы у висков, он вдруг тихо сказал: — Хм, нет, так тебе не пойдет. Через пару минут посмотрел еще раз и добавил: — Вот так лучше. Вот почти все было готово. Волосы, лицо, одежда, руки, общий цвет. Не хватало только глаз. Именно их он откладывал дольше всего. Он несколько раз поднимал кисть, намечал линию века и снова останавливался. Каждый раз находил другое занятие: возвращался к волосам, к рукавам, к шее, к фону. Однажды утром Хуа Чэн понял, что дальше тянуть бессмысленно. Он молча подошел к столу, взял палитру и начал смешивать цвет. Цвет вышел мягким, густым и теплым. Не золотым, а скорее медовым, с янтарным отливом. Хуа Чэн посмотрел на палитру и понял, что именно этот цвет подходит лучше всего. Он взял тонкую кисть и осторожно наметил верхнее веко, потом нижнее, после чего добавил тень в уголках глаз. Даже это сразу изменило лицо. Оно стало собраннее и спокойнее. Потом он начал писать радужку. Когда оба глаза были готовы, он долго стоял перед мольбертом и смотрел. Юноша смотрел не на него, а чуть в сторону. Хуа Чэн сел на пол перед мольбертом и продолжал смотреть снизу вверх. Потом снова встал и занялся ресницами. Он провел несколько тонких линий по верхнему веку, едва обозначил нижнее. Лицо сразу стало мягче. К вечеру он наконец отложил кисть и лег на диван. На следующее утро Хуа Чэн почти сразу подошел к мольберту. Сначала все казалось обычным. Те же волосы, те же губы, те же глаза. Но потом он остановился взглядом на ресницах и нахмурился. Что-то было не так. Он долго всматривался и понял, что линия верхних ресниц будто стала другой. Хуа Чэн хорошо помнил, где остановился вчера, и был уверен, что этого не делал. Он попытался списать все на усталость, игру света или тем, что утром лицо воспринимается иначе. Но на следующий день заметил уже другое: сам взгляд будто сместился в другую сторону. Сначала в нем поднялось желание все списать на галлюцинации. Но с этого дня именно глаза стали первым, на что он смотрел утром. Иногда ему казалось, что ресницы снова легли чуть иначе. А иногда, что юноша смотрит уже не туда, куда смотрел вечером. И как бы Хуа Чэн ни пытался делать вид, что не замечает этого, он уже не мог относиться к этому спокойно.