Слишком высокая нота

В гримерке пахло не пудрой и лаком для волос, а паленой пластмассой и чем-то приторно-сладким. На столике, среди разбросанных париков и старых сценариев про "семью на даче:, шипела маленькая стеклянная трубка. Сергей Исаев затянул потуже свой неизменный оранжевый галстук — сейчас он казался ему удавкой, удерживающей его в этой реальности. Он выдохнул густое облако дыма прямо в зеркало, и его собственное отражение на секунду превратилось в чужое, хищное лицо. — Слава, ты слышишь этот ритм? — прохрипел Сергей, не оборачиваясь. — Это не аплодисменты. Это пульс города. В углу, на продавленном диване, сидел Мясников. Его гитара лежала на коленях, но пальцы не перебирали струны, а судорожно впивались в гриф. Глаза Вячеслава блестели неестественным, лихорадочным светом. Он снова поднес трубку к губам, и огонь зажигалки на мгновение осветил его лицо, сделав его похожим на восковую маску. — Я пишу гимн, Сережа, — прошептал Мясников, и его голос сорвался на высокую, почти ультразвуковую ноту. — Гимн для тех, кто не смеется. Ты понимаешь? Весь этот юмор... это же просто ржавчина на золоте. Мы должны содрать её. Сергей подошел к нему сзади. Его движения были рваными, быстрыми. Он положил ладони на плечи Вячеслава, и тот вздрогнул, но не отстранился. Между ними вибрировал ток — смесь крэкового прихода и многолетнего напряжения, которое они привыкли скрывать за шутками про тещу. — Пиши, — выдохнул Исаев ему в затылок. — Пиши так, чтобы у них зубы заскрипели. Мясников ударил по струнам. Звук был грязным, искаженным, лишенным всякой мелодии, но для них в этот момент он звучал как хор ангелов. Сергей прижался щекой к виску Славы, вдыхая запах его пота и едкого дыма. — Знаешь, — Слава повернул голову, их губы оказались в миллиметре друг от друга, — в этом свете ты похож на короля. Злого, оранжевого короля. — А ты — на мою самую любимую галлюцинацию, — ответил Исаев. Он потянулся к губам Мясникова, и этот поцелуй на вкус был как горечь химикатов и отчаяние. Это не была любовь в привычном смысле — это была общая деструкция, танец двух камикадзе, которые решили, что сцена слишком мала для их истинной тьмы. Гитара соскользнула на пол с глухим стуком. На столе в такт их движениям подпрыгивала забытая трубка. В коридоре слышались шаги — возможно, Рожков или Соколов искали их для финального выхода на поклон. Но здесь, в коконе из дыма и выжженных нервов, существовали только двое: Исаев, сжимающий пальцы на талии партнера, и Мясников, шепчущий слова новой, невозможной песни прямо в его искусанные губы. — Мы никогда не вернемся обратно, — прошептал Слава, задыхаясь. — Нам и не нужно, — отрезал Сергей, снова зажигая огонь. — Мы уже там, где смех превращается в крик. За дверью раздался голос: —Ребята, ваш выход! Шоу должно продолжаться! Исаев взглянул на Мясникова, поправил его растрепанные волосы и холодно улыбнулся. — Надень маску, Слава. Пора идти смешить мертвецов.