Стены не преграда

Сенджу Кавараги привыкла добиваться своего. Это было не просто качество характера — это была философия, выкованная годами упорства и природной уверенностью в том, что мир вращается вокруг нее ровно до тех пор, пока она этого хочет. В семнадцать лет она уже точно знала, как пахнет победа: смесью пота, адреналина и легкого разочарования от того, что цель достигнута, а значит, нужно искать новую. В этот раз целью стал заброшенный на первый взгляд особняк в престижном районе Токио, больше похожий на декорацию к старому фильму ужасов, чем на жилье. Родовое поместье Имауши. Сенджу усмехнулась, поправляя лямку спортивной сумки на плече. Имя Вакасы Имауши она услышала случайно, обрывком разговора в компании подруг, которые судачили о «призраке холма», «затворнике» и «жутком месте, где даже полиция появляется редко». Для Сенджу это прозвучало как вызов. Не потому что ей нужен был призрак или жуткое место. Ей нужен был он — человек, о котором говорили шепотом, которого никто не видел, но все боялись. Человек, который, по слухам, сам был не лучше любого полтергейста. Она толкнула кованую калитку. Та даже не скрипнула, что было странно для такого запустения. Дорожка к дому заросла диким плющом, но под ногами чувствовалась твердая почва — будто здесь все же ходили, и часто. Старые клены бросали густые тени, превращая солнечный день в сумерки. Особняк нависал над ней темной громадой, его окна напоминали слепые глаза, затянутые пылью. Сенджу не стала стучать. Она вошла внутрь, потому что дверь оказалась не заперта. Прихожая встретила ее запахом сырости, старой мебели и чего-то еще — терпкого, мужского, с нотками хорошего виски и усталости. Она сделала несколько шагов по скрипучему паркету. — Ты кто? — голос раздался из тени лестницы, и Сенджу вздрогнула, но не подала вида. Из сумрака выступила фигура. Высокий, широкоплечий мужчина с темными кругами под усталыми глазами и взлохмаченными волосами. На вид ему можно было дать и двадцать пять, и все тридцать. Он был одет в простую черную футболку и мятые брюки, но даже в этом чувствовалась порода. Вакаса Имауши. Сенджу узнала бы его из тысячи — по той особой ауре отчужденности, которую не мог скрыть никакой дорогой костюм. — Твоя новая соседка, — легко ответила она, улыбнувшись самой очаровательной из своих улыбок. — Сенджу Кавараги. Привет. Он смотрел на нее несколько секунд, не мигая. В его взгляде не было ни интереса, ни раздражения — только бесконечная, выматывающая душу пустота. — Здесь не сдают комнаты. Уходи. Он развернулся и пошел вглубь дома, даже не удостоверившись, послушалась ли она. Это было ново. Сенджу привыкла, что ее замечают. Ее не замечать было невозможно. Но этот человек… он просто прошел мимо, как сквозь пустое место. Она пошла за ним. — Я не спрашивала. Я сказала, что я твоя соседка. Второй этаж, комната в конце коридора, кажется, там никто не живет. Вакаса остановился так резко, что она чуть не врезалась ему в спину. Он медленно обернулся. Теперь в его глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее эмоцию. Злость. — Там никто не живет, потому что там жить нельзя. Ты что, глухая? Я сказал — уходи. — А я не привыкла, чтобы мне указывали, — отрезала Сенджу, сверкнув глазами. — И мне не страшно. Я не верю в сказки про призраков. Вакаса хрипло рассмеялся — безрадостно, сухо. — Зря. Здесь сказки становятся былью. Хочешь жить — живи. Но не жалуйся, когда ночью увидишь в зеркале не свое отражение. Он ушел, оставив ее одну в огромном пыльном холле. Сенджу выдохнула, поняв, что все это время задерживала дыхание. Он был еще лучше, чем она себе представляла. Сломленный, опасный, недоступный. Идеальная мишень. Комната в конце коридора оказалась маленькой, но с огромным окном во всю стену, выходящим в запущенный сад. Пахло здесь затхлостью, но Сенджу быстро открыла окно, впуская вечерний воздух. Она разложила свои вещи, достала ноутбук и плед. Устраивалась она основательно. Она не собиралась уходить. Ни сегодня, ни завтра. Никогда. Первая ночь выдалась тихой. Слишком тихой для ее привыкшего к городскому шуму уха. Она лежала на раскладушке, которую нашла в чулане, и вслушивалась в тишину. Дом молчал. Только где-то внизу, кажется, ходил Вакаса — мягкие шаги, звук открываемой двери, плеск воды. Она заснула под этот монотонный фон, чувствуя странное успокоение. Утром она спустилась вниз с твердым намерением приготовить завтрак на двоих. Кухня оказалась огромной, но запущенной. Вакаса сидел за столом с чашкой черного кофе и смотрел в одну точку. Он даже не повернул головы на ее появление. — Доброе утро, — бодро сказала Сенджу, начиная рыться в шкафах в поисках посуды. — Где у тебя сковорода? — Ты еще здесь? — голос его был безжизненным. — А ты еще слепой? — парировала она, найдя наконец старую чугунную сковороду. — Я же сказала — я соседка. Будем завтракать вместе. Омлет будешь? Вакаса промолчал. Он допил кофе и встал, намереваясь уйти, но Сенджу ловко преградила ему путь, уперев руки в бока. Ей приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза — такой высокий. — Так не пойдет. Если мы живем вместе, надо как-то взаимодействовать. Я не кусаюсь. Ну, если только попросишь. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на тень улыбки, но он тут же подавил это. — Мы не живем вместе. Ты оккупировала комнату, которая тебя убьет. Это разные вещи. — Пусть попробует, — фыркнула Сенджу и вернулась к плите. Она чувствовала его взгляд на своей спине. Короткий, тяжелый. А потом шаги удалились. Она все же сделала омлет на двоих и оставила его тарелку на столе, накрыв крышкой. Когда через час она заглянула на кухню, тарелка была пуста, а крышка лежала рядом, аккуратно поставленная на край. «Прогресс», — подумала Сенджу, довольно улыбаясь. На третью ночь дом начал говорить. Сначала это был просто скрип — обычный для старого здания. Сенджу не придала значения. Потом — шорох, будто кто-то ворочал тяжелую ткань. Она открыла глаза и прислушалась. Тишина. Она уже собралась снова засыпать, когда в коридоре раздались шаги. Четкие, тяжелые. Мужские. Но Вакаса жил на первом этаже, она точно знала — его спальня была рядом с кухней. Наверное, поднимался проверить? Сенджу встала, накинула халат и вышла в коридор. Там никого не было. Только холодный воздух, хотя окна были закрыты. Она сделала несколько шагов к лестнице и вдруг услышала шепот. Женский голос, едва различимый, словно доносившийся сквозь толщу воды. — Уходи… уходи… Сенджу замерла. Сердце забилось быстрее, но не от страха — от азарта. Вот оно. То самое, чего все боятся. — Не дождешься, — громко сказала она в пустоту. Шепот смолк. Вместо него раздался звук, похожий на всхлип, а потом — грохот откуда-то снизу. Сенджу бросилась вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. В холле, у подножия лестницы, стоял Вакаса. Он был бледен, на лбу выступила испарина, рубашка прилипла к телу. Рядом с ним на полу валялась опрокинутая вешалка — тяжелая, старинная, из цельного дерева. — Ты в порядке? — выдохнула Сенджу, подбегая к нему. — Что случилось? Он перевел на нее взгляд. Впервые в его глазах появилось что-то живое — страх. Не за себя. За нее. — Ты слышала? — спросил он хрипло. — Женщину? Да. Сказала, чтобы я уходила. Мило. Вакаса схватил ее за плечи — жестко, до боли. Его пальцы дрожали. — Слушай меня внимательно, маленькая дурочка. Ты должна уехать. Сегодня же. Сейчас. Я вызову такси. — Не вызывай, — Сенджу стряхнула его руки, хотя внутри все пело от его прикосновения. Наконец-то реакция. — Я никуда не поеду. Это просто дом, Вакаса. Старый, скрипучий, с плохой энергетикой. Я в такое не верю. — А зря, — он отступил на шаг, проводя рукой по лицу. — Она не просто шепчет. Она убивает. Не сразу. Сводит с ума. Заставляет видеть то, чего нет, слышать то, чего быть не может. Я живу здесь… слишком долго. Я уже не знаю, где реальность, а где ее игры. И ты… Он замолчал, отвернувшись. — И я не позволю тебе пройти через это, — закончил он еле слышно. Сенджу смотрела на его широкую спину, на то, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. Он не просто устал от жизни. Он боролся. Каждый день, каждую ночь — с чем-то, что было сильнее обычного человека. И проигрывал. Она подошла к нему вплотную, положила ладонь ему на лопатку. Он дернулся, но не отошел. — Тогда будем сходить с ума вместе, — тихо сказала она. — Я не боюсь. Ни ее, ни тебя. Он медленно повернул голову, и их взгляды встретились. В его темных глазах плескалась такая бездна одиночества, что у Сенджу перехватило дыхание. Ей вдруг стало не до азарта и не до охоты. Ей захотелось просто обнять его и не отпускать. — Ты ничего не понимаешь, — прошептал он. — Так объясни. Но он не объяснил. Он убрал ее руку и ушел в свою комнату, плотно закрыв за собой дверь. Следующие дни стали испытанием. Дом не просто шептал — он бушевал. По ночам гремела посуда на кухне, сами собой открывались окна, в коридорах мелькали тени. Однажды Сенджу увидела в зеркале в ванной женское лицо — бледное, с пустыми глазницами, искаженное злобой. Она замерла, глядя на отражение, и медленно улыбнулась. — Страшно? — прошелестел голос из зеркала. — Тебе должно быть страшно, — ответила Сенджу, накладывая тушь на ресницы. — Я сюда надолго. Привыкай. Зеркало треснуло. Сенджу равнодушно вытерла руки и вышла. Вакаса наблюдал за ней. Он почти не разговаривал, но она чувствовала его взгляды — удивленные, настороженные, иногда с тенью надежды. Она продолжала готовить на двоих, оставлять ему еду, болтать о всякой ерунде, не требуя ответа. Иногда он отвечал односложно. Иногда молчал. Но он больше не пытался ее выгнать. Однажды ночью Сенджу проснулась от холода. Такого сильного, что зуб на зуб не попадал. Комната была залита лунным светом, и в этом свете у ее кровати стояла ОНА. Женщина в белом кимоно, с длинными черными волосами, скрывающими лицо. Она тянула к Сенджу руки с непомерно длинными пальцами. — Убирайся, — прошипела женщина. — Он мой. Сенджу села на кровати, кутаясь в одеяло. Холод пробирал до костей, но внутри горел огонь. — Он не твой. Он ничей. И я не уйду. — Я убью тебя, — женщина шагнула ближе. — Попробуй, — Сенджу улыбнулась той самой улыбкой, которой улыбалась противникам на соревнованиях — хищной, уверенной. — Но предупреждаю: я кусаюсь. Призрак замер, словно не ожидал такой реакции. А потом взвизгнул и бросился на нее. Сенджу зажмурилась, ожидая удара, но вместо этого раздался грохот, и чьи-то сильные руки оттащили ее с кровати, прижимая к твердой груди. — Не смей! — закричал Вакаса. Он стоял между ней и призраком, раскинув руки, словно защищал ее собственным телом. — Не трогай ее! Женщина зашипела, заметалась по комнате, но Вакаса не двигался. Он был бледен как смерть, но в глазах горела решимость. — Хватит, — сказал он тихо, но твердо. — Хватит, мама. Сенджу замерла. Мама? Призрак замер тоже. А потом медленно, словно нехотя, растаял в воздухе. Комната наполнилась теплом. Вакаса пошатнулся и чуть не упал, но Сенджу подхватила его, усадила на кровать. — Твоя мать? — выдохнула она, прижимая его голову к своей груди. — Это твоя мать здесь живет? Он молчал долго, восстанавливая дыхание. А потом заговорил. Голос его был глухим, срывающимся. — Она покончила с собой в этом доме. Когда я был маленьким. Не смогла вынести… всего. Отца, его жестокости, своего бессилия. И осталась здесь. Я вырос, а она… она не уходит. Держит меня. Не дает уехать. Каждый раз, когда я пытаюсь собрать вещи, начинается ад. Я пробовал. Много раз. Но она сильнее. Сенджу гладила его по волосам, чувствуя, как он дрожит. Ее властное, упрямое сердце сжималось от боли за этого большого, сломленного мужчину. — Почему ты не рассказал никому? — Кому? — горько усмехнулся он. — Полиции? Скажу: «Извините, меня не выпускает из дома призрак матери». Врачам? Посадят в психушку. А я… я привык. Почти смирился. Пока не пришла ты. Он поднял на нее глаза. В них стояли слезы. — Зачем ты пришла, Сенджу? Зачем ломаешь то, что уже не починить? Она взяла его лицо в ладони. Такое родное уже, такое нужное. — Затем, что я хочу тебя, — просто сказала она. — С первого взгляда. Ты думал, я просто так сюда вломилась? Мне не нужны приключения и острые ощущения. Мне нужен ты. И я не уйду, даже если твоя мамаша явится с армией таких же полтергейстов. Он смотрел на нее, не веря. А потом его губы сами нашли ее губы. Поцелуй был горьким, отчаянным, полным боли и нежности, которую он так долго сдерживал. Сенджу отвечала ему со всей страстью, на которую была способна. Она чувствовала, как его руки сжимают ее талию, притягивают ближе, как он дрожит, словно боится, что она исчезнет. Они упали на кровать, сплетаясь в объятиях. Ночь за окном стала тихой. Даже дом замер, словно прислушиваясь. Или выжидая. Это была не просто близость. Это было заявление. Сенджу отдавала себя всю, без остатка, доказывая ему, что он жив, что он нужен, что он не один. Его руки, его губы, его дыхание — все это было реальностью, более настоящей, чем любые призраки. Когда все закончилось, они лежали, тяжело дыша, и Вакаса впервые за долгое время заснул спокойно, уткнувшись носом в ее плечо. Утром Сенджу проснулась одна. Сердце тревожно сжалось, но тут же отпустило, когда она услышала шум воды в душе на первом этаже. Она улыбнулась, потянулась и вдруг замерла. В углу комнаты стояла она. Призрак матери Вакасы. Теперь Сенджу видела ее лицо — красивое, но искаженное ненавистью и горем. — Ты думаешь, что победила? — прошелестела женщина. — Я думаю, что мы только начали, — спокойно ответила Сенджу, натягивая его рубашку, валявшуюся на полу. — Но предупреждаю сразу: я не умею проигрывать. — Он мой сын. Он должен быть со мной. — Он должен жить, — отрезала Сенджу. — А ты, извини, уже не живешь. Сколько можно его мучить? Он вырос. Он хочет счастья. А ты душишь его своей любовью. Призрак вздрогнул. — Я люблю его! — Любовь не убивает, — жестко сказала Сенджу. — Любовь отпускает. Ты боишься остаться одна? Так ты уже одна. И всегда будешь одна, если не отпустишь его. Он уедет, даже если мне придется вытащить его отсюда силой. И что ты будешь делать? Вечно бродить по пустому дому? Женщина молчала. В ее пустых глазах мелькнуло что-то похожее на осознание. — Я не хочу… не хочу ему зла… — прошептала она. — Тогда перестань его мучить. Отпусти. Призрак медленно покачал головой и растаял, оставив после себя легкий холодок. Когда Вакаса поднялся наверх с двумя чашками кофе, Сенджу сидела на подоконнике и улыбалась солнцу. — Ты разговаривала с ней? — спросил он, ставя чашки на тумбочку. — Ага. Провела воспитательную беседу. Он усмехнулся — впервые по-настоящему. — И как она? — Задумалась. Думаю, ей нужно время. Он подошел к ней, обнял со спины, уткнувшись носом в макушку. — Ты невероятная. Я до сих пор не верю, что ты существуешь. — Еще как существую, — она повернулась в его объятиях, обвивая руками его шею. — И никуда не денусь. Дни потекли спокойнее. Призрак появлялся реже, и уже не с угрозами, а просто — стоял в углах, смотрел. Иногда Сенджу замечала в этом взгляде не ненависть, а грусть. Она продолжала разговаривать с ней — спокойно, по-деловому, рассказывала о планах на будущее, о том, как они с Вакасой поедут на море, как купят квартиру в городе, как заведут собаку. — Ты бы хотела собаку? — как-то спросила она у пустоты. В ответ легкий сквозняк прошелся по комнате. Сенджу улыбнулась. Вакаса менялся. Он больше не выглядел затравленным зверем. Он начал улыбаться, начал разговаривать, начал помогать ей по хозяйству. Иногда они подолгу сидели на веранде, глядя в заросший сад, и молчали — но это было хорошее молчание, полное покоя и доверия. Однажды ночью Сенджу проснулась от того, что Вакаса сильно сжал ее руку во сне. Он что-то бормотал, метался. Она погладила его по щеке, шепча успокаивающие слова. Вдруг в комнате стало холодно, и на краю кровати возник силуэт. — Не трогай его, — тихо сказала Сенджу. — Ему просто снятся кошмары. — Я пришла помочь, — голос призрака звучал иначе — мягче, печальнее. Мать Вакасы протянула руку к его лбу, и Сенджу дернулась, чтобы заслонить его, но остановилась. Прикосновение было легким, как паутинка. Вакаса вздохнул и затих, лицо его разгладилось. — Спасибо, — выдохнула Сенджу. Призрак посмотрел на нее долгим взглядом. — Ты правда его любишь? — Правда. — Тогда береги его. Я… я ухожу. Насовсем. Сенджу почувствовала, как к горлу подступает комок. — Прощай. — Спасибо тебе, девочка. Ты дала ему то, что не могла дать я. Жизнь. Женщина улыбнулась — впервые не страшно, а тепло — и растаяла, словно ее и не было. В комнате сразу стало тепло и светло, даже ночная тьма за окном словно отступила. Утром Вакаса проснулся с улыбкой. — Мне приснилась мама, — сказал он удивленно. — Она улыбалась и говорила, что все будет хорошо. — Так и будет, — уверенно сказала Сенджу, целуя его в нос. — Собирай вещи. Мы уезжаем. — Что? — он опешил. — Но как же… она… — Она ушла, Вакаса. Правда ушла. Я видела. Он смотрел на нее недоверчиво, но в глазах уже загоралась надежда. — Ты уверена? — Абсолютно. Давай, вставай. Чемодан я уже собрала. Он рассмеялся — радостно, свободно, как смеются люди, сбросившие непомерный груз. — Ты невыносима, — сказал он, притягивая ее к себе. — Знаю, — она поцеловала его. — И ты меня за это любишь. Выходя из дома, Вакаса обернулся в последний раз. Особняк стоял все такой же мрачный и величественный, но теперь он казался просто старым зданием, а не тюрьмой. Солнце пробивалось сквозь кроны кленов, разгоняя тени. — Пока, мама, — тихо сказал он. Легкий ветер коснулся его щеки, словно прощальный поцелуй. Они сели в такси и уехали. Сенджу держала его за руку и молчала, давая ему пережить этот момент. Город встретил их шумом, суетой, яркими огнями. Новая квартира оказалась светлой и уютной, с большими окнами и видом на парк. В первую же ночь на новом месте Вакаса проснулся в холодном поту. — Тише, тише, я здесь, — Сенджу обняла его, прижимая к себе. — Это просто сон. — Мне показалось, она зовет меня обратно, — прошептал он. — Ее больше нет. А если и есть, то только в твоей памяти. А память — это не страшно. Память — это то, что делает нас теми, кто мы есть. Он долго молчал, а потом спросил: — А если она вернется? — Тогда мы снова с ней поговорим, — спокойно ответила Сенджу. — Вместе. Мы же команда. Вакаса прижался к ней, и она чувствовала, как постепенно уходит напряжение из его мышц. — Команда, — повторил он. — Мне нравится. Они лежали в темноте, слушая дыхание друг друга. Город за окном жил своей ночной жизнью, но здесь, в этой маленькой квартире, было их собственное пространство, их собственная вселенная. — Сенджу, — позвал он тихо. — М? — Ты не пожалеешь? Не пожалеешь, что связалась со мной? С моими тараканами, с моим прошлым? Она повернулась к нему, погладила по щеке. — Слушай, Имауши. Я вообще никогда ни о чем не жалею. А о тебе — тем более. Ты — лучшее, что со мной случалось. Даже несмотря на твою мамочку-призрака. Он усмехнулся. — Ты невыносима. — Ты это уже говорил. — И еще не раз скажу. — Вот и отлично. Значит, у нас впереди много времени. Время шло. Вакаса устроился на работу — впервые за многие годы. Оказалось, что он неплохой архитектор, просто все эти годы талант был погребен под слоем апатии и страха. Сенджу заканчивала школу, строила планы на будущее. Она хотела поступать на юридический — ей нравилось добиваться справедливости и побеждать в спорах. По выходным они иногда ездили за город, гуляли по паркам, ходили в кино. Жизнь налаживалась, становясь обычной, скучной, прекрасной. Иногда, правда, Вакаса замирал, глядя в темноту, и Сенджу знала — он вспоминает. Но она просто брала его за руку, и тени отступали. Однажды вечером, когда они пили чай на кухне, он вдруг сказал: — Знаешь, я благодарен ей. Маме. — За что? — удивилась Сенджу. — За то, что она держала меня там. Если бы не она, я бы уехал давно. И никогда бы тебя не встретил. Сенджу улыбнулась. — Вот видишь. Даже в плохом есть что-то хорошее. — Ты во всем умудряешься найти хорошее, — покачал головой Вакаса. — А то. Я же оптимистка. — Ты — упрямая ослица, которая не привыкла получать отказы. — Это тож