Throwing Sparks (Peeta's games series)

Что ж. Признаюсь, этого я не ожидал. — Что? — Предложение руки и сердца, сегодня, на интервью. Это могло бы подкрепить… нашу историю. — Давай обсудим это с Хеймитчем, — я хмурюсь, проглатывая чувство разочарования. Мы заходим внутрь, и Хеймитч уже сидит с чашкой кофе в одной руке, и фляжкой в другой. Китнисс повторяет свое предложение, и я ожидаю что Хеймитч его разнесет в пух и прах, но вместо этого он медленно кивает в согласии. Я сажусь на стул напротив него и потираю переносицу. Это уже настолько привычно и нормально для всеё этой абсурдной ситуации. Мои чувства опять вытаскивают наружу, всем на показ, ради пиара. И всё что мне остается – это возражать единственному чего я по-настоящему желаю в этом мире. И с каждым разом проглотить это раздражение становится всё труднее. — Думаете, это сможет убедить тех, кто нам и так не верит? Брак может быть таким же ненастоящим, как и всё остальное. — Да, верно, но мы им дадим отличный повод чтобы переключить внимание, буквально принесем его на блюдечке с золотой каемочкой. Свадьба года. К тому же, это сбавит пыл у тех, кто вдохновляется Китнисс. Если она настолько послушна Капитолию, что согласна жениться на ком угодно, на кого они только покажут… — Хеймитч, — Китнисс мягко его перебивает. — Нет-нет, он прав, — говорю я. — Очевидно, никто бы не согласился жениться на мне по собственной воле. — Пит, — говорит она. — Даже не начинай, парень, — отрезает Хеймитч. — Это серьёзно. — Я вообще-то не это имела в виду, — говорит Китнисс. — Ты же понимаешь, что это всё равно случится. Так пусть это будет сейчас, пока мы можем… — Использовать это в свою пользу? — болезненно заканчиваю я за неё. — О чем ты говоришь, что это всё равно случится? — Добавляю я, сглатывая. Хеймитч вздыхает. — Пит, ты сам всё понимаешь. Я закрываю лицо руками. — Как мы вообще до этого дошли? Они оба понимают, что вопрос риторический, поэтому не отвечают. Перед глазами мелькают образы: годы и годы поездок в Капитолий, мы с ней навсегда скреплены отношениями, которые Капитолий находит такими трогательными. Даже если мы погасим восстание, Капитолий нас не отпустит. Так что, в целом да, от нас будут ждать, что мы в конце концов поженимся. — Ладно, — говорю я. А потом возвращаюсь в свою комнату и упрямо думаю о чём угодно, лишь бы не о Китнисс и не о Хеймитче. Позже днём Порция одевает меня с необычной торжественностью. На мне серые брюки с подтяжками и пиджак в тон. Я выгляжу как мэр Андерси, только помоложе. В качестве последнего штриха Порция добавляет простое кольцо. Его я должен буду отдать Китнисс, когда она примет моё предложение. Когда я выхожу, вижу Китнисс в простом хлопковом платье серо-голубого цвета, с пышными рукавами и юбкой до колен. В глаза бросается отсутствие её броши с сойкой-пересмешницей. Волосы убраны наверх, на шее длинное золотое ожерелье. Мы выглядим как довольно зажиточные жители Двенадцатого Дистрикта, совсем не как нарядные победители, спонсируемые Капитолием. — Ты хорошо выглядишь, — неожиданно говорит она. — Это всё Порция, — отвечаю я с лёгкой ухмлыкой. Она улыбается. — Нам нужно поработать над речью? — спрашивает Хеймитч. Я качаю головой. Речь для предложения от Хеймитча? Да низачто. — Я бы и во сне с этим справился. Когда улыбка Китнисс начинает меркнуть, я пожимаю плечами. — Ну… мы же все знаем, что это правда. И вот как собираюсь это сделать. Мне никогда не выпадет шанс сделать это по-настоящему, так что я просто на секунду притворюсь, что всё реально: я и она, влюбляющиеся на Играх, сблизившись в Туре, планирующие прожить жизнь вместе. И когда Цезарь Фликерман, на ярком контрасте с нами, в своём блестящем костюме, с синим париком, бровями и губами, спрашивает о наших планах на будущее, я соскальзываю со своего кресла и опускаюсь на колено перед Китнисс. Мне приходится подождать, пока ахи, крики и аплодисменты толпы не стихнут, и всё это время я смотрю на Китнисс, на лице которой вполне правдоподобное удивление. И тут моя заготовленная речь просто улетучивается. В Капитолии есть шоу, где люди притворяются, будто влюбляются, чтобы выиграть призы. Самые успешные участники придумывают вычурные, сложные предложения руки и сердца, чтобы закрепить победу. И публика Капитолия их обожает, такие моменты даже показывают в новостях. Изначально я собирался пойти по этому шаблону. Но это не для меня, и уж точно не для неё. Пусть даже фальшивое предложение, но она заслуживает услышать каждое слово с максимальной искренностью. Я подмигиваю ей. —Солнышко, — говорю я, используя ласковое обращение самого Хеймитча. — Солнышко, ты прекрасно знаешь насколько сильны мои чувства. Может, за первый подарок тяжелее всего расплатиться, а он был, по настоящему невероятным – ты спасла меня, несколько раз. Но я обещал, что верну тебе всё сполна, и это... это только начало. Что скажешь? Я снимаю кольцо и протягиваю его ей. На долю секунды она смотрит на меня так открыто и беззащитно, что я забываю о всём этом представлении, и затаив дыхание, жду ответа. Затем её лицо снова скрывается под маской; она принимает кольцо, срывающимся голосом говорит “да” и надевает его на палец, и оно ей трогательно велико. Она продевает его на цепочку ожерелья, именно для этого оно и предназначено. После того как мы принимаем оглушительные аплодисменты обожающих нас зрителей, включая ликующие толпы на экранах из дистриктов (я с тревогой думаю о реакции горстки людей из Дистрикта номер Двенадцать), я встаю и целую её, закрепляя союз. Со стороны всё выглядит достаточно спонтанно. И тут, посреди всего этого, на сцену выходит сам президент Сноу. Он невысокий, с белой, как бумага, кожей и волосами, которые ещё белее. Он направляется прямо ко мне, и на мгновение я чувствую то же, что и в день коронации победителей Игр: будто на сцене один лишний человек, и Сноу вполне может расправиться с кем-то из нас, скорее всего — со мной. Но он лишь хлопает меня по спине, словно я его любимый племянник, и поздравляет. Затем подходит к Китнисс и целует её в щёку. Я тревожно слежу за её лицом, когда он отходит. Поймёт ли она теперь его оценку нашего выступления? Трудно сказать, поначалу её лицо непроницаемо. На нём приклеена улыбка, но это всё ещё маска. Сноу берёт микрофон у Цезаря и обращается к толпе: — А не сыграть ли нам свадьбу здесь, в Капитолии? Толпа, разумеется, сходит с ума а Китнисс улыбается и машет им, даже посылает несколько воздушных поцелуев. Я машинально ищу глазами Хеймитча, в надежде получить хоть какой-то сигнал, но не вижу его. — Есть какая-то дата на примете? — спрашивает Цезарь у президента. — Ну — медленно отвечает Сноу, — прежде чем назначать дату, нужно сперва побеседовать с мамой Китнисс. Публике это безумно нравится, и Сноу обнимает Китнисс за плечи. — Может быть, если вся страна пожелает, мы поженим вас до наступления тридцатилетнего возраста. — О, тогда вам придется менять законы, — смеётся она. — Надо будет – изменим. Потом мы снова вместе, идём со сцены к дворцу Президента, который находится прямо за ней. Там нас торопливо заводят в боковую комнату, чтобы переодеться в вечерние наряды. Для меня подготовлен невероятно мягкий черный костюм, а Китнисс в облегающем белом платье, сверкающем при каждом её движении. Праздник грандиозный. Музыканты расположились на балкончике прямо под потолком, так что звуки их струнных инструментов словно парят и опускаются на наши головы. Сидячие места расставлены уютными группами по четыре–пять человек вокруг каминов и красивых фонтанчиков. Столы с едой, всего около около пятнадцати длинных столов, буквально ломящихся от яств, занимают центр зала. Танцы проходят в стороне. Китнисс хватает меня за руку и с почти маниакальной улыбкой говорит: — Хочу перепробовать все, что нам подали. Я пытаюсь поймать её взгляд и удержать его, но она лишь улыбается мне. — Тогда лучше поспеши, — наконец говорю я, когда не удается установить с ней зрительный контакт. — Ладно, кусну от каждого блюда – и хватит. Мы идём вдоль стола с супами, и Китнисс с трудом удерживается от того, чтобы нарушить своё обещание с каждой ложкой, тыквенный суп, огуречный, лобстерный, томатный, малиновый. Я иду следом. Несмотря на то, что к ней вернулся аппетит, я по прежнему не хочу есть, так что я беру на себя разговоры. К тому же, Китнисс просто не переносит людей, которые подходят к нам и отвлекают её от еды. А я подъедаю за ней остатки, и уже к середине столов я чувствую насыщение. Мы натыкаемся на её команду подготовки: они пьют, смеются, явно отлично проводят время. Моя команда где-то здесь же, впервые с таким рвением стремится поучаствовать в по-настоящему важной вечеринке. — Вы почему не едите? — спрашивает одна из стилисток. — Ели, но больше уже не можем, — говорит Китнисс. Они смеются. — Чепуха! Нас легонько подталкивают к небольшому боковому столику с крошечными стеклянными бокалами, наполненными прозрачной жидкостью. — Плесните в рот – и дело с концом! Я беру бокал, чтобы рассмотреть его, — и все в панике: — Не здесь! — Отойдите лучше туда, — говорит другой стилист, указывая на коридор с туалетами. — А не то все окажется на полу! Я пару раз моргаю, глядя на бокал в своей руке, думая: что вообще происходит?.. И тут до меня доходит. — Хотите сказать, это рвотное? —А как же, иначе все давно перестали бы есть. Я, например, уже дважды прочистилась. Иначе и праздник не в радость. Я в изумлении пялюсь на бокал. Какого чёрта? Здесь еды хватит, чтобы накормить весь Дистрикт номер Двенадцать. Где люди умирают от голода. А от меня ждут, что я освобожу место, чтобы наесться снова, и, возможно, не раз. Я ставлю бокал обратно на стол, всё ещё не отрывая от него взгляда. — Китнисс, — говорю я глухо, — давай лучше потанцуем. Маниакальный огонь на в её глазах на мгновение гаснет, и она следует за мной к краю зала, где можно танцевать. Это один из тех неторопливых, простых танцев, которые мы уже танцевали раньше. Но я едва ощущаю её ладонь и её бедро под моими руками, к горлу подступает желчь. Мне совсем не нужен один из этих напитков. — Только немного свыкнешься, — говорю я, болезненно сглатывая, — только подумаешь: все не так уж плохо – и на тебе... — Пит, — шепчет она, — они привезли нас бороться насмерть потехи ради. По сравнению с этим все прочее... Да, это правда. Но Голодные игры настолько стали часть нашего мира, настолько незыблемы, что я, по сути, к ним привык. А это излишество и бездумность на самом примитивном уровне. — Понимаю. Конечно. Просто бывает, что... ну, не могу терпеть. Так бы взял и... не знаю, что сделал. Я хмурюсь, думая о людях, которые куда храбрее нас, о старике из Одиннадцатого, о толпе в Четвёртом, о протестующих в Третьем. — Наверное, мы были неправы, Китнисс. — Насчет чего? — Когда пытались утихомирить дистрикты. Она вздрагивает и тревожно оглядывается по сторонам, не услышал ли кто-нибудь. Я чувствую, как её рука сжимается у меня на плече. — Извини, — говорю я. — Дома поговорим, — отвечает она, стиснув зубы. Порция возникает словно из ниоткуда, рядом с ней пожилой мужчина. Он одет в тёмно-фиолетовый костюм, но в остальном, он не сильно похож на местных Капитолийцев. Никаких заметных пластических операций, разве что, в его спокойном, уверенном выражении лица. Мы с Китнисс прекращаем танец и выжидающе смотрим на него. — Китнисс, Пит, — говорит Порция, — это Плутарх Хевенсби, новый главный распорядитель Игр. Китнисс напрягается рядом со мной, и мне едва удаётся выдавить вежливое: “Здравствуйте”. — Мистер Мелларк, — говорит мужчина, — вы не возражаете, если я украду мисс Эвердин для танца? — Конечно, — отвечаю я. — Только не увлекаётесь. — Я бы и не подумал разрушать самую счастливую пару Панема. Ага. Я схожу с танцпола и некоторое время наблюдаю за ними. Плутарх Хевенсби, кажется, говорит с ней очень серьёзно. Мне жаль, что ей приходится справляться с этим одной, но что тут поделаешь? Я бреду к столу с десертами и рассматриваю изысканные торты и пирожные. Техника исполнения невероятно сложная – сахарная пена, глазурь, вырезанная в замысловатые узоры. На какое-то время я забываю обо всём остальном, про Китнисс, восстания, президент, всё растворяется на заднем плане, пока я стараюсь запомнить всё это, чтобы потом попробовать повторить. Я думаю о Порции, о художественной школе и обо всех удивительных вещах, которыми Капитолий мог бы быть, и является для тех, кому повезло здесь родиться. Повезло? Я замечаю команды стилистов, снова собравшись вместе — они смеются, пьют, наслаждаются жизнью. И как эти люди используют эти возможности? Их жизнь заполнена едой и напитками, одеждой и аксессуарами; их воспитывают так, чтобы они болели за кровавую смерть детей как за спорт, и кажется, что под яркой оболочкой в них нет ничего, совершенно ничего. Кроме немногих… таких, как Порция. И я вдруг думаю, какой тяжёлой должна быть её жизнь, постоянно скрывать свои искренние чувства здесь, в самом сердце всего этого. Сама Порция подходит ко мне, прерывая мои мысли, и приводит с собой ещё людей. Она знакомит меня с кондитерами, и мы обсуждаем техники глазирования. Мои шутки о том, что я учился камуфляжу с помощью крема, одна из вещей которой я больше всего известен, и эти нелепые люди принимают мою славу за настоящее экспертное мнение, искренне польщённые моей похвалой. Год назад они бы даже не посмотрели мне в глаза. Посреди этого Китнисс возвращается ко мне и берёт меня под руку. На таких мероприятиях мы редко находимся по раздельности. — А можно я заберу кое-что из этого домой… для изучения? — спрашиваю я и удивляюсь, что мою просьбу встречают с восторженным согласием. Пока торты упаковывают, Китнисс кладёт голову мне на руку. Она выглядит уставшей, и я внезапно чувствую усталость сам. — Эффи сказала, что к часу нам нужно быть в поезде, — говорю я. — А теперь?.. — Почти полночь, — отвечает Китнисс, наклоняясь, чтобы снять шоколадную розу с одного из тортов. Как по сигналу, появляется Эффи и кладёт руки нам обоим на плечи. Мы присоединяемся к Порции и Цинне и в последний раз обходим зал, приветствуя и благодаря некоторых особо важных гостей. Некоторые из них кажутся мне знакомыми. Возможно, это спонсоры прошлого года, с которыми мы встречались на коронационном ужине. Мне не нравятся их собственнические взгляды, то, как свободно они позволяют себе прикасаться к нам. Но вскоре мы уже направляемся к выходу. — Разве мы не должны попрощаться с хозяином? — спрашиваю я Эффи, беспокоясь, что мы уходим, не отметив самого важного гостя. — Ему не до вечеринок, и без того уйма дел. Завтра от нашего имени придут благодарственные подарки с карточками, я позаботилась... Мы забираем Хеймитча у двух служащих, которые буквально поддерживают его с двух сторон, настолько он пьян. По дороге обратно на вокзал машина наполняется его испарениями. Но слишком холодно, чтобы открыть окна. В поезде мы все – Китнисс и я, Эффи, Цинна и Порция, пьём мятный чай, пока Эффи достаёт своё вездесущее расписание. Формально мы всё ещё в Туре Победителей, но это означает лишь приём в Доме Правосудия завтра и фестиваль Жатвы послезавтра. Кажется, будто всё уже закончилось, и я снова могу расслабиться, свободный от обязательств притворяться влюблённым в девушку, которая теперь моя мнимая невеста. Но я также знаю, что моё время с Китнисс, наше время для близкого общения, подошло к концу. Это было странным, напряжённым, головокружительным и восхитительным временем. Но мы не будем снова игнорировать друг друга, когда вернёмся домой. Я знаю, мы перешли эту черту. Друзья, напоминаю я себе. Союзники. Трибуты. Победители. Я захожу в её комнату, и она уже уснула, и какое-то время смотрю на неё, колеблясь. Не знаю, будет ли она против, но она никогда мне не отказывала, и это последняя ночь. Я так устал, что знаю наверняка, её близость не помешает мне уснуть, как это часто бывает. Я устраиваюсь с краю кровати, подальше от неё, и засыпаю. Когда я просыпаюсь, кажется, уже поздно, но поезд всё ещё стучит по рельсам. Как-то посреди ночи мы сблизились, и я просыпаюсь, уткнувшись лицом в её волосы, с её головой у меня на руке. Я ловлю себя на мысли, каково это, быть женатым на человеке, которого к этому принудили. Звучит довольно утомительно. Если бы я мог полностью отстраниться, если бы я действительно мог быть просто её другом, возможно, это было бы сносно. Она шевелится и смотрит на меня. — Ни одного кошмара, — говорю я. — Что? — Ты всю ночь проспала без кошмаров. Она задумывается. —Мне что-то снилось, только не страшное, вроде бы пересмешница, а на самом деле – Рута. То есть сойка пела ее голосом. А я шла следом по лесу, долго-предолго. — Куда же она тебя звала? — Не знаю. Мы не дошли до места. Но мне было хорошо. — Да, у тебя был счастливый вид. Она прищуривается. — Слушай, а почему я не чувствую, когда ты видишь плохие сны? — Трудно сказать. Кажется, я не мечусь и не вскрикиваю. Наоборот, просыпаюсь – и словно цепенею от ужаса. — Будил бы меня. Я слегка качаю головой. — Зачем? Чаще всего я вижу, что потерял тебя. Открываю глаза – ты рядом, и все хорошо. Она смотрит на меня потрясённо, с чувством вины. Но мы договорились быть честными, а я и так слишком часто жертвовал своими чувствами ради дела. — Не представляю, как дома я буду спать один, — добавляю я, не задумываясь о последствиях этих слов. Но это уже не важно. Я снова вижу это в её глазах, и теперь я узнаю его. Этот взгляд в ожидании дома, который появляется у неё когда мы вот-вот приедем обратно. Она не знает, что делать со мной там, и где найти место для меня в той части жизни. Но я отказываюсь сдаваться. И, поскольку это последний день, когда у меня действительно есть такая привилегия, я целую её в лоб, легко, и устраиваюсь рядом с ней, снова засыпая. Там, где кошмары не могут меня достать.