Throwing Sparks (Peeta's games series)

“Пит Мелларк!” Когда Эффи в прошлом году на Жатве назвала моё имя, люди моего дистрикта окружили меня. Ради них, ради камер я каким-то образом сумел вырваться из толпы и подняться на сцену к Китнисс, не сорвавшись окончательно. Теперь я один. На меня не направлены камеры. Я вдали от всего дистрикта, даже от моей семьи. Назвали ли моё имя? Нет, на этот раз вероятность пятьдесят на пятьдесят, а не один шанс из сотен. Но это не имеет значения. Я это буду или Хеймитч. Китнисс. Китнисс. Ярость из-за собственной беспомощности поднимается во мне, удушает меня. Я ничего не бросаю в стенку, но меня тянет схватить картину, мою последнюю картину, и переломить подрамник о колено. Ради себя я остаюсь спокойным. Ради себя и своей команды. Я заставляю себя выпить стакан воды и ровно дышать. Хеймитч. Мне нужно поговорить с Хеймитчем. Но сначала… сначала я должен увидеть её. Я бегу через лужайку к её дому. Дверь открывает Прим. — Китнисс… — задыхаюсь я, проталкиваясь внутрь. — Её нет. Она сбежала, сразу после объявления. Я смотрю на её заплаканное лицо. — Где она может… — Если бы не забор, я бы сказала что в лес. А так… не знаю. Мы оба оборачиваемся, когда дверь распахивается, но это Гейл. Лицо красное, он тяжело дышит. Должно быть, бежал из Шлака, невероятная скорость. Мы с ним несколько секунд смотрим друг на друга. Забавно как мало мы общались, учитывая, сколько времени я провёл здесь этой весной. Прим повторяет Гейлу то же, что сказала мне. — Мы должны найти её, пока она не сделала какую-нибудь глупость, — говорит он. — Да, — отвечаю я. — Но ты иди. А мне нужно поговорить с Хеймитчем. Мне нужно поговорить с Хеймитчем раньше, чем это сделает она. У дома Хеймитча я стучу, прежде чем войти внутрь. Обычно это бесполезно, но кто знает, в каком он сейчас настроении? То, что я никогда этого не видел, не значит, что у него нет оружия кроме ножа. Во время облав Треда, Китнисс уговорила Хеймитча нанять Хейзел в домработницы, так что в последнее время входить в его дом не так отвратительно, как раньше. Старый запах сырости и гнилой еды исчез. Но ничем не вывести запах старого алкоголя, он исходит от самого Хеймитча. Он абсолютно трезв и с пустыми глазами сидит в кресле-качалке у печки, рядом с ним на полу ящик с бутылками. Он как раз открывает одну. Увидев меня, его лицо расплывается в жутковатой улыбке. — Я так и думал, что ты будешь первым. — Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю. — Девчонке всегда нужно чуть больше времени, чтобы увидеть общую картину. Сначала она пожалеет себя, а потом вспомнит, что пойдёт туда с одним из нас. Ты же всегда сразу видишь всё целиком. По крайней мере, когда дело касается её. Я сажусь в кресло напротив него. — Ну? — говорит он. — Хеймитч… почему это происходит? Всё так удачно складывается... Он пожимает плечами. — Ты сам понимаешь почему. У меня перехватывает дыхание. — Да,но.. ладно, допустим. Это неплохой способ избавиться от проблемы даже не подстраивая подозрительных несчастных случаев. Быстро, прямо здесь и сейчас. Но если посмотреть в долгосрочной перспективе.. это же не имеет смысла. Это никак не вредит дистриктам — год передышки для всех детей Панема. Но вот в Капитолии это не воспримут хорошо. Они с ума сходят по победителям, еще пару минут назад они голосовали за свадебные платья, а потом узнали что Китнисс снова отправят на арену. Зачем злить единственную группу, которую ты точно контролируешь? Взгляд Хеймитча сверлит меня, пока я слышу как бьется моё собственное сердце. — Смотри, вот в чем проблема. Ты правда думаешь, что раз эти люди у власти, они знают, что делают? Всё, что они умеют, это хвататься за власть и держаться за неё. Со временем остаётся только тушить мелкие пожары и надеяться, что они не разгорятся. Иногда для этого нужно что-то радикальное. Ты знаешь, сколько Сноу уже президент Панема? Сорок с чем-то лет. Может, пятьдесят. Все его умные люди, такие как стратеги, скептики, люди с совестью… были убиты ещё до того, как могли стать угрозой. — А. — Вот именно. Так что? — снова мягко спрашивает он. — Чего ты от меня хочешь? — Я хочу, чтобы ты дал мне вернуться на арену вместе с ней. Он издаёт безрадостный смешок. — Твоя тяга к саморазрушению очень впечатляет, парень. — Это не только ради неё, но и ради тебя. Ты дал мне стратегию, которая в итоге спасла мне жизнь. Если бы не ты, я бы сейчас был мёртв. Я знаю, что ты сделал это ради неё. Я знаю, что я просил тебя сделать это ради неё. Но всё же я здесь. И, возможно, мы бы вообще не оказались в этой ситуации, если бы не я. И двое победителей было ошибкой, и Капитолий никогда не смог бы с этим смириться. Если она пойдёт туда одна — она точно погибнет. Но главное, чтобы в конце остался только один из нас… и ты знаешь, что это должна быть она. Вот и весь план, Хеймитч. Вот чего я хочу. — У тебя ещё вся жизнь впереди, парень. Ты единственный, чью жизнь я могу гарантированно сохранить. Как ты думаешь, что я почувствую, если буду стоять там и не вызовусь на твоё место, если назовут твоё имя? В любом случае я обязан спасать тебя в этот раз. — В арене слишком много способов умереть, это вряд ли будет проблемой. Думаю, прошлый год весьма чётко доказал, что я способен угробить себя не прилагая усилий. Он прищуривается. — Из всего, что случилось, ты вынес именно это? По-моему, ты продержался дольше, чем большинство смогло бы. Если бы ты видел, как я пытался собрать деньги на антибиотик, который тебе был нужен… сколько дней это заняло, и каждое утро я думал: я опять опоздал. А ты всё лежал там, сердце билось. Потом вмешались распорядители Игр, и я смог потратить деньги хотя бы на еду. Он делает долгий глоток. Я тронут и удивлен его признанием. — Надеюсь, ты и себе что-то отложил после всех этих усилий, — говорю я. — О, да. Шампанское же так и не долетело на арену. Я смеюсь. — Хеймитч, разве ты не понимаешь? Ты нужен ей как ментор. Я даже не знаю, с чего начать. К кому подходить. Как с ними говорить. Я должен быть на арене, чтобы… принимать удары на себя. Он морщится. — А она? Что мне, по-твоему, ей сказать? Она попросит меня сделать так, чтобы ты не пошёл. — Ты думаешь? — спрашиваю я. — Давай тут даже не начинай, — рычит он. — Она весь Панем вверх дном перевернула только потому, что не захотела победы без тебя. Вряд ли я удостоюсь такой же жертвы. — Она сделала это, потому что была доброй… и потому что она… она всегда была, ну, бунтаркой. Он качает головой. — Нужно быть слепым, чтобы смотря те игры, не видеть что она к тебе чувствует. — Ну, это теперь в прошлом. Давай посмотрим на общий план, ладно? Какие будут последствия, если я погибну? Капитолий заберет мой дом, и кто-то другой будет украшать торты. А если она? Мама и Прим вернутся в Шлак. Никаких выигрышных денег, им придётся выживать самим, почти без дохода. Люди, которых они лечат бесплатно, потому что могут себе это позволить, они больше не смогут этого делать. Восстание потеряет своего… свою сойку-пересмешницу, или кем бы она для них ни была. А я? — меня передёргивает. — Как долго, по-твоему, я протяну без неё? Разве ты не видишь? Это… простая математика. — А как же я? — А что ты? Во-первых,твоя ломка была бы настолько сильной, что вряд ли от тебя была бы хоть какая-то польза. Твоя печень, скорее всего, просто откажет от такого шока. — Я улыбаюсь ему. — К тому же я никогда, никогда не попросил тебя пойти туда вместо меня. Ты мне должен, Хеймитч. В прошлые разы вы меня держали в стороне от всех ваших планов, и теперь ты мне должен, что бы я ни попросил. И я тебе должен. И… ты заслужил свою победу. — Заслужил? — говорит он напряжённым, отстранённым голосом. — Убивая детей? Может, ты свою заслужил больше. — Мы ходим по кругу, я не собираюсь тут провести всю ночь, Хеймитч. Когда Китнисс придёт к тебе, можешь сказать ей всё, что посчитаешь нужным. Но я прошу тебя, умоляю тебя, Хеймитч, позволь мне вернуться туда вместе с ней. Пожалуйста. Это единственный выбор, который у меня остался. Назовут моё имя и ты не вызываешься добровольцем. — Тебе не приходило в голову, что этим ты играешь им на руку? Что ты даёшь им возможность заставить её сделать то, чего они хотели с самого начала? Меня пробирает дрожь. — Убить меня? Конечно. Но она этого не сделает. До этого больше не дойдёт. И, возможно… мы сумеем сделать так, чтобы их план обернулся против них. Я ухожу из его дома, добившись лишь смутного, недовольного “ладно”. Полагаю, он считает себя обязанным выслушать и её сторону. Я бросаю взгляд на дом Китнисс, гадая, вернулась ли она. Нет. Я инстинктивно чувствую, что когда она будет готова, она сначала пойдёт к Хеймитчу. Мне и так нехорошо. Даже после всех аргументов, которые я привёл Хеймитчу, я так и не избавился от того сна. Я не знаю, что почувствую, увидев Китнисс сейчас, в таком состоянии. Странно. Но ещё страннее ощущение спокойной решимости, накрывающее меня, когда я понимаю, что в какой-то степени я чувствую облегчение, что Капитолий, наконец-то, сделал свой ход. Я устал метаться между надеждой и отчаянием. Устал жить в страхе, что её вытащат и повесят на площади. Или будут пытать и убьют в Капитолии. Нет, я хочу, чтобы она снова бросила вызов Капитолию, ещё один раз, и вышла из арены, чтобы увидеть полномасштабную революцию, свергающую тех, кто хотел причинить ей вред. Как-то… каким-то образом… всё должно получиться. Как и в прошлый раз, моя роль в этом будет небольшой. Вот только… вот только… у меня снова будет шанс выбрать любовь, а не собственную жизнь. Самое сердце и душа восстания. Теперь я это понимаю. Это больше, чем я. Это больше, чем мои обстоятельства. Я сам не замечаю, нахожусь на пути в город. Не знаю зачем, но мне нужно вернуться домой. Наверное, мне нужен кто-то, кто пожалеет меня, только меня. Я обхожу пекарню сзади и вижу, что в её кабинете горит свет. Я долго колеблюсь, надеясь лишь на то, чтобы она не сделала мне больно снова. Это тянется через всю мою жизнь, и я хочу, чтобы это наконец прекратилось, просто прекратилось. Я вхожу через кухонную дверь и ощущаю знакомое тепло и запах, даже сейчас, когда вся выпечка уже закончена. Здесь приглушённый свет. Отец и брат, наверное, наверху. Но из кабинета доносится звук. Я открываю дверь, и она поднимает голову от стола, на который опиралась, сложив руки. Её длинные волосы распущены, смесь светлых, тёмно-русых прядей и седины, проступающей у корней, обрамляют лицо. Глаза, нос, губы.. всё как-то сузилось, придавая лицу болезненно сжатое выражение. Лицо в красных пятнах, опухшее от слёз. Она издаёт какой-то звук, и я подхожу к ней. Она пытается подняться навстречу мне, но обессиливает, и я подхватываю её. Из неё вырываются сухие, рвущие грудь рыдания, и я прижимаю её к себе, теперь я намного больше её. Я уже и не помню, когда мы в последний раз обнимались. Возможно, она решила, что была лишена этого права. Или пыталась убедить себя, что я недостоин, чтобы как-то оправдать собственные поступки. Я не знаю. И сейчас мне на это плевать. На следующее утро я просыпаюсь уставший и выжатый после всех испытаний прошлой ночи. К счастью, сил на кошмары у меня не осталось. Слишком поздно печь хлеб, да и я не могу придумать более худшее занятие. Мне нужно увидеть Китнисс. Я даже не представляю, что скажу или сделаю. Дверь открывает Прим, она в ночнушке и халате, сегодня она осталась дома и не пойдет в школу. Она выглядит потрясённой, опустошённой и просто… уставшей. — Она вернулась домой вчера? — Д-да, — с каким-то странным выражением отвечает Прим. — Но, возможно, ты не скоро её увидишь. Вчера вечером она напилась с Хеймитчем и… ночь и утро прошли не лучшим образом. Она ещё спит. Я закатываю глаза. Но на самом деле я в ярости на Хеймитча. Он не имеет права тянуть её за собой в эту яму. Ей нужно готовиться к Играм. Одно мы знаем точно: она снова вернётся на арену. Значит, мы должны готовить её, и заниматься только этим. Утром я иду к Риппер, которая торгует белым, и плачу ей, чтобы она не продавала ничего ни Хеймитчу, ни Китнисс. После звоню Эффи, она рыдает в трубку, а потом я прошу её прислать мне записи Голодных игр со всеми живыми победителями; отбиваюсь от сочувствующих гостей, которые время от времени появляются у моей двери. Делли и Лили плачут; парни стоят вокруг неловко. Люди приносят мне яйца, цветы, банки с вареньем. Возможно, я не так уж отделен от Дистрикта номер Двенадцать, как мне казалось. Днём я иду к Хеймитчу, зная, что в это время там должна быть Хейзел, и с её помощью вычищаю и опустошаю каждую бутылку с алкоголем, какую только могу найти, пока он стонет и отлеживается с похмелья в спальне. Закончив наверху, я возвращаюсь вниз и застаю редкую и забавную картину: Хеймитч и Китнисс сидят в гостиной и пьют что-то горячее из кружек. Я ставлю коробку с пустыми бутылками на его обеденный стол и смотрю на них обоих. — Готово. — Что готово? — спрашивает Китнисс, широко распахнув глаза. — Я вылил все ваше пойло в канаву. Хеймитч вскакивает и тянется к коробке, как утопающий. — Ты... что сделал? — Остальное разбил. — Он купит еще, — говорит Китнисс. — Нет, не купит. У меня сделка с Риппер. Хеймитч поворачивается ко мне и неуверенно машет в мою сторону ножом. Я уже уклонялся от этого приёма раньше и делаю это снова, даже не задумываясь. — Тебя это вообще не касается! — злится Китнисс. Я смотрю на неё и отвечаю на её злость своей. — Очень даже касается. Как ни крути, двоим из нас предстоит вернуться на арену, а третьему – сделаться ментором. Пьяниц в команде не потерплю, особенно если это будешь ты, Китнисс. — Что такое? — задыхается она. — Да я вчера в первый раз приложилась к бутылке! — И взгляни, на кого похожа. Она моргает, и в глазах у неё будто вопрос, где же тот парень с распахнутыми руками чтобы обнять её, с поцелуями, которые ей нравятся, хоть она и не признаётся? Надеюсь, она со временем разберётся. Этот парень в прошлый раз только добавил хаоса в Игры. У Китнисс больше не может быть эмоциональной связи с парнем, который идёт с ней на эту арену. Потому что я люблю её, и сейчас люблю её больше чем когда-либо. И я обязан положить конец той близости, что между нами возникла. В прошлый раз она сделала невероятное, но тогда я не был так близок ей. — Ничего, я тебе раздобуду самогона, — говорит она Хеймитчу. — Значит, донесу на обоих, в карцере протрезвеете. — Чего ты добиваешься? — спрашивает Хеймитч. — Двое из нас вернутся из Капитолия. Ментор и кто-то из игроков. Эффи выслала мне все записи с Играми живых победителей. Мы просмотрим и выучим все их приемы. Мы станем профи. И кто-то из нас обязательно выиграет, нравится это вам или нет! Я оставляю их переваривать это. В следующие пару дней я хожу в город, чтобы позавтракать с семьёй. Китнисс злится на меня целых три утра, оставляя себя без её любимых сырных булочек, пока она наконец не сдаётся и не звонит мне вечером. — Приходи к нам ужинать, — говорит она резко. — Зачем? — спрашиваю я. — Ну, это же у тебя есть план, не хочешь поделиться им с нами? Я улыбаюсь в телефон. — С радостью, скоро буду. Я приношу свой блокнот, и после ужина мы, пятеро, садимся за стол. —Итак, — начинаю я. — Думаю, можно сразу исходить из того, что любые стратегии, особенно прошлогодняя, сами по себе уже не сработают. Хотя полностью отбрасывать их тоже не стоит. Прости, Китнисс, но… если тебе не хотелось бы пройти через это ещё раз, нам, пожалуй всё равно, стоит оставаться “несчастными влюбленными” хотя бы ради спонсоров. Она удивлённо хлопает глазами. — Конечно. — В любом случае, мы с старта можем быть вместе, чтобы защищать друг друга с самого начала. На этот раз она немного улыбается, кивая. — Нам так же необходимо тренироваться. Теперь мы понимаем, насколько жесткая обстановка на Играх, и все мои знания про то как обращаться с оружием лишь из Тренировочного Центра в прошлом году. Мне нужно больше практики, а тебе, Китнисс, стоит потренироваться в рукопашных схватках. И, Хеймитч, не знаю сколько времени единственное что ты делаешь это махаешь ножом по воздуху, но нам всем нужно прийти в форму. Это привлекает их внимание, и во взгляде Китнисс наконец-то что-то большее, чем небольшое раздражение. — Так что, у тебя есть конкретный план? — Да, я набросал расписание, так сказать. Ничего сложного. Утром – силовые тренировки и на выносливость, будем чередовать поднятие тяжестей и бег. Днём работаем над боевыми навыками. Я думал начать с рукопашного, но также, Китнисс, нам нужно научиться лазить по деревьям, изучать растения, научиться ставить ловушки. Было бы неплохо, если бы Гейл нам помог, если он не против жертвовать частью своих воскресений. — Гейл? — она переспрашивает удивленно. — Ты всегда говорила, что он лучше тебя устанавливает ловушки — Мы можешь обдумать специальную диету, чтобы вы набрали вес. — вдруг говорит мать Китнисс. — Да, — киваю, записывая в блокнот. — И наконец, сегодня я получил коробку с записями прошлых Игр от Эффи. Нам всем нужно сесть и, я понимаю, что это будет неприятно, но нужно изучить стили боя и мысли других людей, которые могут вместе с нами попасть на арену. Я понимаю, что многое могло измениться с тех пор, но не будет лишним знать, как они победили на своих аренах.Что бы ни ждало нас на Квартальной Бойне, по крайней мере, мы примерно знаем, кто будет нашими противниками. После ужина Китнисс провожает меня и Хеймитча до крыльца. Мы оба смотрим, как Хеймитч ковыляет домой. Я вздыхаю. Не знаю, насколько легко будет привести его в форму после двадцати пяти лет полного безразличия к себе. — В чем дело? — спрашивает она, внимательно рассматривая меня. Я знаю, что она всё ещё ждёт от меня чего-то. Может признания, заявления о том, что я готов пожертвовать собой ради неё. Объяснения в вечной любви. Но это и так нам обоим хорошо известно. На арене, в нужное время, такие обещания всё равно прозвучат. И снова это будет чистой правдой и чистой стратегией. И когда один из нас, или оба умрем, тогда и это странное притворство наконец-то тоже умрет. — Просто.. Хеймитч. Сомневаюсь, что у нас есть время привести его в форму для арены. Она поджимает губы. — Нам придётся постараться. Мы смотрим друг на друга, и это испытание моей решительности. Ничего страшного, это должно произойти. И я не собираюсь полностью отстраняться от неё; нет. Капитолий разрывает нас навсегда, так что я намерен наслаждаться её компанией каждую свободную минуту. Но как союзник. — Может, это будет не он, — я пожимаю плечами. Она почти что собирается что-то сказать, но передумывает. Забавно, как всё всегда сводится к этому. Как в тренировочном центре, когда мы были противниками,при этом сопротивлялись дружбе, которая начинала зарождаться между нами. Теперь мы снова по разные стороны, и мы оба знаем и понимаем, что если мы будем про это спорить, детально обсуждать: моя жизнь или Хеймитча, могут быть безвозвратно сделаны и сказаны разные вещи. Вещи, которые неуместны, про будущее которого у нас никогда не будет. Вещи, которые ей нужно оставить для Гейла. — Тогда, полагаю, до завтра, — наконец говорю я. Дни становятся длиннее, и солнце только начинает садиться, деревья на горизонте темнеют в размытую линию, а мягкий оранжевый свет на фоне бледно-голубого неба играет полосами фиолетового и красного вокруг расплавленного света солнца. Красиво. Когда я спускаюсь с крыльца и направляю ноги в сторону города, а не к своему дому, она останавливает меня. — Куда ты идёшь? — Мы с друзьями идём к Астер. У неё сегодня день рождения. — Астер Линвуд? — слегка хмурится она. — Да, она моя подруга. И… я пытаюсь загладить вину перед друзьями. Раньше я был не очень хорошим другом. Я был так подавлен, одинок и жалеял себя после Игр… теперь, когда я знаю, что у меня нет, что, возможно, не будет много времени, я должен это исправить. Я смотрю на неё, пытаясь прочесть выражение лица. Я мог бы взять её с собой. Это встреча друзей,а она моя невеста, в обычном мире это было бы само собой разумеющимся.Но если бы она пошла со мной, как моя пара, это бы могла пересечь черту. Да и ей бы всё равно не понравилось там быть. — О, понятно, — сказала она и скрылась. У нас примерно восемь недель до Жатвы, и они пролетают с пугающей скоростью. Чтобы не привлекать слишком много внимания Миротворцев, мы бегаем по периметру Деревни Победителей. Мы делаем гири из старых пластиковых контейнеров и занимаемся в моём подвале. Живых победителей 56, кроме нас троих, поэтому мы смотрим по одной-две записи в день, начиная с 11-х Голодных Игр, которые выиграла шестнадцатилетняя девушка, которая, как я с удивлением понимаю, должна была застать Тёмные времена. Когда я вслух спрашиваю, не прислала ли мне Эффи неправильную запись, Хеймитч фыркает и говорит, что нет, это не ошибка. Она всё ещё жива. Хотя я доволен нашим с Китнисс прогрессом, тело Хеймитча сопротивляется изменениям, и проходят недели, прежде чем он может пробежать круг, не задыхаясь. Он не попадает ножом, неловко обращается даже с палками, которые мы используем для тренировки на мечах, и считает борьбу смехотворным занятием. Я рад, что мне не придётся полагаться на него, чтобы помочь Китнисс на арене, потому что я бы уже начал искренне волноваться. Гейл присоединяется к нам три воскресенья подряд и учит, насколько это вообще возможно без деревьев, как устанавливать и натягивать различные ловушки. Даже Китнисс внимательно следит за этим, несмотря на годы, проведённые с ним в лесу, она всё равно не так хороша, как он. Китнисс осторожно держится рядом с нами во время этих занятий. Возможно, она боится, что между нами вспыхнет ссора. А может, у него осталась какая-то обида на то, что я занял его место в отношения с Китнисс, чем бы оно не было. Но он ничего не говорит. Мы очень вежливы друг с другом. Я знаюсь не на него, а он не на меня. На самом деле, я злюсь на Китнисс – она так убегает от этого разговора, что на нас только летит песок. И злость на Капитолий, из-за которого мы стали близки, из-за него теперь вынуждены расстаться. Я стараюсь наблюдать за их поведением вместе, и оно кажется комфортным, она смеётся над чем-то, что он сказал, что известно только им; ей легко дразнить его и выражать раздражение, когда он действует слишком быстро. Но это даже не близко то, что я себе представлял. По крайней мере, пока я нахожусь рядом. Они не выглядят как пара, не касаются друг друга невольно, не стоят близко, ничего из маленьких жестов, которые делают влюблённые на публике, даже не замечая этого. Это ничего не доказывает, но это меня немного утешает. Однажды Китнисс уходит в туалет, в дом, оставляя меня и Гейла одних, сидящих в заднем дворе Хеймитча, с верёвкой и палками между нами. Я бросаю на него косой взгляд и говорю: — Не волнуйся. Она вернётся домой, и на этот раз одна. Он недовольно хмыкает и наконец поднимает взгляд на меня. Физическое сходство с Китнисс действительно поражает, глаза, не только точного такого же цвета, но и такой же формы. Поджатые губы. Он высокий и большой, в то время как она лёгкая и низкая, но в остальном они могли бы сойти за брата и сестру, тем более за кузенов. — Ты правда думаешь, что Капитолий позволит ей вернуться домой? — Я должен в это верить, — говорю я. Это то, о чём я слишком много не стараюсь не думать, потому что ничего не могу с этим сделать. — Я верю, что она дойдёт до конца. Я не знаю, что будет после, всё, что я знаю, что она выиграет эту бойню. — Ага. Но я смотрю на свои руки, всё остальное размывается, только мои белые пальцы с маленькими ожогами остаются отчетливыми. Если я прищурюсь, я всё ещё вижу горсть ягод морника в ладони. — Лучше бы она просто позволила мне умереть. Если бы она просто приняла эту победу, всего этого бы никогда не случилось. Она была бы в безопасности, все были бы в безопасности. — Хм. Она сказала ровно то же самое о тебе. Я улыбаюсь, это немного больно. — Да, это в её духе, — коротко говорю я. — Но это глупо. Нет никаких причин почему она должна была спасать меня вместо себя. — Ну… — начинает он. Но задняя дверь дома Хеймитча громко захлопывается, и Китнисс спешит к нам, будто тревожась из-за короткого времени, которое мы уже провели наедине, и всё, что он собирался сказать, теряется в моменте. За две ночи до Жатвы мы досматривает последнюю кассету у Хеймитча дома. Только мы трое. Все записи как-бы слились в одну. На самом деле есть два типа игр. Года Профи, которые идут по предсказуемому шаблону: союз, охота, разрыв союза, финальная схватка. И годы где победили не профи, где что-то непредсказуемое, обычно что-то в самой арене, благоволит какому-то трибуту и приводит его или её к концу, при этом Профи часто погибают рано – в несчастном случае или природной катастрофе. Наш год я бы охарактеризовал как типичный год Профи, если бы не Китнисс, непредсказуемый элемент. — Ну, вот и всё, — говорю я, обновляя свой блокнот и бросая взгляд на Китнисс, которая обдирает заусеницы. — Думаю, мы наконец заслужили перерыв. Стон облегчения Хеймитча заставляет смеяться меня и Китнисс. — Получается завтра у нас выходной? — спрашивает Китнисс. — Да. Завтра воскресенье, и я думаю, я бы мог ещё раз украсить торты в пекарне и поужинать с семьёй. Она может провести весь день с Гейлом. Мы с Китнисс выходим вместе. Стоим на его крыльце и слушаем сверчков, которые сегодня звучат буйным хором. В лунном свете она выглядит ещё более привлекательной, и её глаза светятся. И меня снова тянет сказать что-то, сделать что-то. Но ещё не время. Мы слышим звонок телефона Хеймитча и оба вздрагиваем. Я никогда не видел и не слышал, чтобы ему кто-то звонил. — Может Эффи, — говорит Китнисс, с ухмылкой, которая затихает в вздохе. На следующий день, я украшаю как можно больше тортов, чтобы это имело наибольшую финансовую выгоду для пекарни, и после тихого раннего ужина и всей семьёй, я собираюсь идти домой, но мысль об пустом доме меня угнетает. Поэтому сначала я гуляю по городу, выхожу к Шлаку, а затем к Луговине. Там полно цветущих одуванчиков, все белые и пушистые. Я срываю один и дуя на семена, загадываю своё единственное желание. И вот я вижу её. Она сидит одна в на траве, рассматривает забор, который отделяет её от леса, от свободы. Я удивлён, что она одна. И я оставляю её одну, чтобы она могла попрощаться. У меня есть одно незавершенное дело дома. Я учёл всё остальное. Деньги, оставшиеся у меня с первого года выигрыша Победителя, будут переданы моему отцу, когда меня не станет, и я распорядился, чтобы они были сохранены для воспитания моих кузенов. Большая часть моих вещей упакована чтобы их можно было быстро забрать, когда меня убьют на арене. Осталось только одно. Я упаковываю все свои картины. На каждой коробке я указываю человека, которому хочу её оставить. Моя семья, мои ближайшие друзья, Китнисс, конечно, несколько для Китнисс. Даже одна для Гейла. Это не лучшая идея, но я просто не могу свыкнуться с мыслью, что Миротворцы придут и всё выбросят. День Жатвы жаркий и даже воздух с неприятным запахом. Я надеваю свои любимые брюки и футболку, засовывая в передний карман блокнот, исписанный информацией о трибутах. Потом мы встречаемся с Хеймитчем и Китнисс, её семьёй, и мы вместе идём в город. Там тихо и гораздо менее “празднично”, чем обычно. Городская площадь пыльная, нет новых постеров, кроме того, что был повешен, когда прибыл Тред. Камеры и звуковые системы Капитолия уже на месте. Но нет ощущения масштаба. Редкая толпа, что уже начала собираться, расступается перед нами, когда мы идём, все грустно смотрят на нас. Вместо обычных рядов подростков перед лестницей Зала Правосудия, есть два небольших огороженных участка. Один для Китнисс, которая стоит одна. Один для нас с Хеймитчем. Обычная программа — гимн, история Панема, представление Эффи Бряк, которая выходит без привычного задора, хотя на ней впечатляющий золотой парик. Ментора еще нет, этот момент пропускается. Затем Эффи опускает руку в шар с именем Китнисс. Китнисс поднимается на сцену, с каменным лицом, приподнятым подбородком. И я задерживаю дыхание, надеясь только на один исход. Потому что я не на сто процентов уверен, что доверяю человеку, стоящему рядом со мной, и что он сделает то, что я просил. С облегчением слышу его имя, а не своё. И когда он идёт на сцену, я считаю до трёх и поднимаю руку. — Я доброволец, — говорю я. Как и тогда, я смотрю на лицо Китнисс, чтобы набраться вдохновения и уверенности чтобы ступить на сцену. Но когда она смотрит на меня, её выражение рушится, и она наполняется грустью. Поэтому я улыбаюсь ей и шепчу губами: — Всё хорошо. Когда я смотрю на толпу, не слушая чтения Договора, лицо моей двенадцатилетней кузины, единственное, на чем я могу сфокусироваться. Я молча желаю ей и остальным успеха во все ужасные годы, что предстоят, и потом меня проводят со сцены обратно на Игры.