Кот на сене

      Выходя на улицу из душного амбара и вскидывая взгляд в небо, Эван невольно думает о том, что даже не заметил, как наступающий вечер перестал быть для него просто фоном и светящимися цифрами на наручных часах.       Теперь он каждый день старается вовремя закончить работу, чтобы можно было полюбоваться на заход солнца. Почувствовать, как замедляется время, как уходит свет, освобождая место ночи. Сотканные из множества полутонов, эти закаты напоминают Эвану картины отца, расставленные на мольбертах в мастерской. Самого солнца уже почти не видно за высокими старыми деревьями, а его следы всё ещё держатся на небе буйством красок: от ярко-синей с россыпью мелких звёздочек и чётким, будто нарисованным полумесяцем, через оранжевую и красную к розовой, фиолетовой. Эти отблески такие яркие, что кажется, что небо светится изнутри. И так сладко пахнет цветами, мятой и дымом из труб. В такое время Эван ощущает себя маленьким человеком под огромным небом, частью этого мира, а не просто наблюдателем, как когда-то давно в большом городе. И это по-своему прекрасно, хотя и всё ещё немного непривычно.       …А ещё в этом золотисто-розовом свете Николас, его Николас, всегда щурится, как огромный чёрный кот. И точно так же вызывает у Эвана желание легонько пощекотать ему нос кончиком пальца.       Он даже не слышит, как Эван, одёргивая почти прозрачную сероватую рубашку, подходит ближе. Закрытые глаза, дрожащие по-девичьи длинные пушистые ресницы, влажные пухлые губы, рассыпанные в беспорядке вокруг головы тяжёлые тёмные кудри — Николас дремлет, лениво развалившись на куче сухого сена. Мелкие колкие травинки наверняка покалывают кожу через тонкую ткань точно такой же, как у Эвана, рубашки, но он явно даже не замечает этого. Так и излучает собой спокойствие, даже умиротворение.       — Кис-кис-кис…       Эван тихо смеётся, сдувает с носа чёлку и наклоняется к нему. Дотрагивается подушечкой пальца до носа; Ник смешно фыркает, дёргает головой и нехотя разлепляет веки. Тут же сощуривается и прикрывает глаза ладонью.       — Эван… Ну просил же так не делать… — В низком мелодичном голосе спросонья появляется лёгкая хрипотца.       — А я буду. Ты слишком на кота похож, — Эван улыбается и дотрагивается пальцами до его подбородка. Подушечки пальцев, давно огрубевшие от струн гитары, едва-едва колет щетина. — Ну до чего милый. Если почешу вот так, заурчишь?       Николас медленно запрокидывает голову назад, подставляя ему подбородок и шею. Пальцами Эван чувствует проходящий по его горлу шумный выдох. Сойдёт за довольное урчание, вполне, Нику нравится, когда он вот так гладит. После того, как они оказались здесь, в этой деревушке, затерянной где-то посреди глубокого леса и поэтому будто отрезанной от остального мира, Эван редко видит своего друга детства и, с недавних пор, любовника таким расслабленным. И поэтому старается ловить каждый такой момент, наслаждаться им и крепко запоминать.       — Эй. Я ведь могу и ответить, помнишь? — Николас вдруг резко распахивает глаза; его тонкие длинные пальцы смыкаются на запястье Эвана и не сильно, но требовательно дёргают. И, не успев даже ойкнуть, Эван плюхается прямо на него. Весьма неаккуратно: он грудью чувствует удар и то, как Ник вздрагивает. — Ой-ой… Не ушибся?       В этом весь Ник. Поддаться секундному влечению и уронить Эвана на себя, а через секунду спрашивать, не ушибся ли он. Этот нежный мальчик-переросток не всегда понимает, как управлять своим немаленьким телом и рассчитывать силу, даже зная, что огромный, а Эван для него всё ещё тот малыш, с которым они гоняли в футбол на заднем дворе родительского дома и засыпали, держась за руки, перед телевизором, если отцы вдруг засиделись со своими разговорами. И неважно, что малышу под тридцать и он младше самого Ника всего-то на пять лет.       Жар его тела буквально опаляет через рубашку и на секунду оглушает Эвана. Николас словно раскалился, валяясь тут под солнцем. Оно уже не так палит, как днём, но Ник явно здесь давно и успел нагреться. Да и что-то подсказывает Эвану, что не в одном солнце тут дело.       — Об твои кости трудно не удариться! — Придя в себя, Эван фыркает, видит появившийся в глазах испуг и шутливо бодает его носом в щёку. — Шучу. Всё в порядке…       Николас тяжело вздыхает, зарывается пальцами в его густые рыжие кудряшки, слегка тянет за них к себе, и его затуманенные зеленовато-карие глаза не оставляют никаких дурацких лишних догадок о желании их хозяина. Однако даже сейчас Эван всё ещё видит в них страх. Тот самый страх, который поселился в них, как только они попали сюда. Это заставляет его скрипнуть зубами. Эван мечтает прогнать этот страх куда подальше. Он очень этого хочет. Однако это совсем не просто. Ник всегда был слишком внушаемым и чувствительным, даже нервным… Если он чего-то боится, успокоить его и убедить, что пугаться нечего, очень тяжело.       — Ты видел этих? — тихо спрашивает Ник, скользнув пальцами по его лицу, тронув опущенные внешние уголки больших тёмных глаз и задержав подушечки на приоткрытых губах.       Эван устало мотает головой.       — Опять ты о ведьмочках. — Николас морщится, словно у него свело судорогой челюсть. — Видел я их, да. Только что, когда шёл сюда. Они к озеру шли. Всей толпой. Небось опять свои хороводы водить… Надеюсь, не призывать какого-нибудь демона. Думаю, до утра они не вернутся.       Прикрыв глаза, Эван трётся носом о его щёку, пытаясь так успокоить. А Ник поворачивает голову и ловит его губы своими. Поцелуй почти сразу углубляется — длинный язык лезет в рот, ощупывает зубы и дёсны, Николас отчаянно просит о большем. Эван улыбается; секундная задержка, только чтобы продолжить исступлённо целоваться.       Пальцы сплетаются на горячем примятом сене. Поцелуи плавят губы, будто приваривая их друг к другу намертво, до самого настоящего ожога. А внутри — уже секс. Языками. Всё ещё непривычно, смачно, похабно и даже грязно, но безумно заводит. Тонкая рубашка уже липнет к вспотевшей спине, покрываясь влажными пятнами, и по тому, как обжигает грудь, Эван уверен, что Николас чувствует то же самое. Жарко. А с таким поцелуем терпеть эту жару просто невыносимо.       Нет, никаких больше ведьм. Никаких страхов и даже мыслей о них, Эван изо всех сил старается отвлечь Ника от них. Ночь, часы после захода солнца и до рассвета — их с Николасом время. Только их. Племя, знающее, что «рабочих лошадок» надо хорошо кормить и давать им отдыхать, никогда не беспокоит их в тёмное время суток, Эван и Николас предоставлены сами себе и могут делать что хотят. Вначале они даже пытались использовать это время, чтобы сбежать, но быстро поняли, что любая дорога неизменно возвращает их в деревню и эти побеги не приносят ничего, кроме недостатка сна и дикой усталости от этого. И теперь, оставшись наедине, они просто нежатся друг с другом, зная: можно ничего не бояться и просто таять, растекаться, как мороженое. Хоть по вот этому сену, хоть по прохладной, мокрой от росы траве возле озера, хоть по жёсткой постели в маленьком домике, стоящем обособленно от остальных. Везде одинаково жарко и хорошо.       Эван чувствует, как Николас гладит его спину ладонью и собирает в складки невесомую ткань, усмехается краем рта и с трудом отрывается от губ. Ник тут же откидывается на спину, дышит тяжело, не отводя взгляда, который становится всё более и более расфокусированным и туманным. Одной рукой посильнее сжав пальцы Эвана, другую он опускает по спине на талию и тянет рубашку так, что ткань скрипит. Медленный жест, выдающий, тем не менее, всё его нетерпение и возбуждение.       — Прямо здесь, малыш? — мурлыкает Эван, усевшись на его бёдра, картинно запрокинув назад голову и окидывая своего двухметрового «малыша» хитрым взглядом. Его собственные глаза в этом свете наверняка кажутся совсем чёрными и бездонными.       — М-м-м… Да, — выдыхает Николас. — Мне так лень идти куда-то… — наблюдая, как Эван снимает рубашку, он прикусывает нижнюю губу. — Только… Только боюсь, что они увидят… А я не хочу, чтобы видели…       Эван смеётся.       — Наивный ты мой человек. Ты думаешь, они не знают? — томно тянет он, отбросив в сторону рубашку, опять прижавшись к Нику грудью и выгнувшись, чтобы оказаться к нему вплотную. — Знают, Ник. Давно. Когда мы первый раз занимались сексом, одна девчонка была рядом и всё видела.       Ник вздрагивает; его щёки в секунду становятся красными, в глазах опять появляется уже даже не страх, а настоящая паника.       — Откуда ты знаешь? — севшим голосом спрашивает он.       — Она сама мне рассказала, — с хитрой улыбкой поясняет Эван, — на следующий же день, пока я на полянке трахал уже её. — Николас сжимает его пальцы так, что суставы хрустят, становится больно, и он морщится. — Ну, ну, не ревнуй, тигр… Я просто делал то, что должен был. Знаешь ведь, сам то же самое делаешь, как потянут… — Ник морщится, и Эван качает головой. Больная тема, лучше её не затрагивать. — Она наверняка рассказала о нас своим сестричкам. Так что раз нас не убили за это сразу, бояться нечего.       — Иногда я боюсь тебя, Эван, — вдруг шепчет Николас и опять кусает губы. — Ты просто безбашенный. Как ты можешь так легко говорить об этом…       — Лучше уж бойся меня, чем их, — Эван ухватывает его за подбородок, заставляет приподняться и срывает с губ короткий обжигающий поцелуй. — А их вообще бояться не надо. Они нам ничего плохого не сделали и не собираются делать. Что тебе даст эта тряска, кроме раздолбанной нервной системы? Надеешься, что пожалеют и отпустят? Знаешь же, что нет. Так зачем себя мучить?       Лихорадочный румянец исчезает с лица Ника, лицо возвращается к привычному цвету. И Эван улыбается, поглаживая его самыми подушечками пальцев.       — Боже мой… Насколько же устрашающе ты можешь выглядеть, если насупишься, и ровно настолько же ты пугливый…       — Да тут кто угодно бы боялся, — ворчит Николас, притянув его лицо к себе и упёршись лбом в лоб. И пытливо вглядывается в лицо. — Ты тоже боишься. Я знаю. Просто выпендриваешься, как обычно. Показушник, — беззлобно добавляет он.       — М-м-м… Да-а, я тот ещё выпендрёжник и показушник, — Эван смеётся и бодает его в щёку носом. — Мне было страшно… Чуть-чуть. Первые дня два. А сейчас я уже ничего не боюсь и даже получаю кайф от того, чем занимаюсь с ними. Такая толпа красоток только на нас двоих, Ник! Да мы счастливчики… Почему бы тебе не думать об этом именно так?       — Нет. — Коротко и чётко, и Николас показывает ему язык, вывалив его на всю длину — кончик спускается ниже подбородка. И Эван густо сглатывает. Этот язык, по его подозрениям, длиннее среднего мужского члена. И с некоторых пор вызывает только одну реакцию его тела — мурашки по коже.       — Я знал, что ты так скажешь.       И, хмыкнув, Эван склоняется к нему, лижет подбородок, ухватывает высунутый язык губами и мгновенно втягивает его в рот. Ещё один страстный глубокий поцелуй. Опять их не туда занесло с этими разговорами. Отвлечь. Заставить забыть обо всём.       Николас так возбуждённо дрожит под его руками. Так цепляется за взмокшие крепкие плечи, гладит ладонями спину, пытается даже поцарапать ногтями. «Ну точно кот», — думает про себя Эван, тихонько смеётся прямо ему в губы, размыкает их, позволяя покусывать и буквально насиловать свой рот языком. Запутывает пальцы в густых тёмных волосах, тянет за них и, чуть ли не с болью отлепившись ото рта, вцепляется в шею, ровно в то место у её основания, где видны такие соблазнительные маленькие родинки. Эван заглядывался на них даже тогда, когда ещё даже не подозревал, что их отношения примут такую форму… Нащупав воротник рубашки, Эван тянет его, спуская с плеча, «перетекает» на него поцелуями. Ладонью ведёт по открывшейся груди, покрытой чёрными волосками, нарочно задевая кончиками пальцев сосок и с удовлетворением замечая, как дрожь Ника превращается в судороги. А когда он прикасается к коже губами и обводит его языком, Николас вдруг совершенно похабно, громко стонет и, притиснув его к себе обеими руками, легко заваливает на спину. Эван, не растерявшись, опять вцепляется в его шею и уже нервным рывком дёргает вниз рубашку, скидывая её до локтей. Но по сверкнувшим глазам вдруг понимает, что его не просто так повалили, у Ника на него свои планы. Даже не замечая пальцев, опять вцепившихся в волосы, уже сам Николас скользит губами по гладкому, как у змеи, телу. Эван от природы рыжеволосый, и к его нежно-розовой, почти белой коже загар не цепляется даже в таких условиях. Поцеловав его в подкачанный живот чуть пониже пупка, Ник тянет вниз такие же тонкие и невесомые, как рубашка, брюки. И на мгновение замирает, оглядывая вставший член.       — Что? — хмыкает Эван и облизывает губы.       Николас отвечает ему язвительной улыбкой, тронувшей самый краешек рта.       — Ничего. Я просто никак не могу осознать, что у тебя не только на ведьм так встаёт…       — Дурак! — шутливо толкает его в плечо Эван. — Между прочим, это и раньше бывало… Если бы ты не боялся и не молчал о своих чувствах, наши отношения стали бы такими уже давным-давно!       — Ну конечно, ты бы бросил очередную свою девушку и кинулся на меня… Самому не смешно?       Ник показывает ему язык и, недолго думая, забирает член почти целиком в рот. Привычное для него, плавное движение, прикрытые глаза, громко, смачно чмокнувшие губы… И Эван со стоном откидывается на примятое сено. Сотни мелких иголочек впиваются разом в кожу, но он чувствует только этот горячий влажный рот, жадно обволакивающий член. Постанывая с каждым движением всё громче и громче, он опять наощупь находит затылок Ника, запутывает пальцы в волосах и слегка надавливает; Николас прислушивается к его беззвучным указаниям, послушно берёт глубже, в самое горло, опять влажно и похабно причмокнув уже слегка опухшими от поцелуев губами. Жмурит слезящиеся глаза, останавливается на секунду, привыкая и подавляя рвотный рефлекс. Протянув руку, Эван быстро смахивает влагу с его скул, и Николас продолжает. Ритмичные движения этого длинного языка ударяют, как нагретым хлыстом, а когда он, пройдясь по головке и уздечке, лезет под кожу, Эван взвывает в голос.       — А-а-ах!.. — Этот громкий хрипловатый стон вырывается из горла и растворяется в темнеющем небе, и Эван с силой упирается затылком в сено, выгибаясь и вцепляясь в волосы Николаса уже обеими руками. — Малы-ы-ы-ыш…       Хоть Эван и получает удовольствие от секса с ведьмами, кое-какие вещи в их исполнении ему недоступны. Их больше волнует собственный комфорт, чем желания «рабочей лошади», и они никогда не пытаются предварительно приласкать ртом — слишком уж гордые для этого. И только Николас не позволяет ему забыть эти ощущения, оставить их там же, где и прошлого себя — где-то далеко за лесом, в другом мире. Хотя, пожалуй, они оба друг для друга — сплошное напоминание о жизни, которой больше нет… Лёгкие судороги пробегают по телу, и облизанная, влажная кожа чувствует лёгкий холодок — Ник отстраняется, облизывая губы. И, недолго думая, лезет к нему на бёдра.       Тёмные завитки волос облепляют его лицо, липнут к шее, вырисовывая на ней похожий на красивое чёрное кружево узор. И глаза, кажущиеся сейчас ярко-зелёными, лихорадочно блестят из-под чуть сдвинутых бровей и густой чёлки. А губы припухшие и мокрые от слюны и смазки… Прикусив губу, Эван тянет дрожащую руку, касается его щеки и, мазнув, смещает пальцы на подбородок.       — Облизни… Не хочу тебе больно делать.       Этот длинный язык проскальзывает между его пальцев, снизу вверх по каждому, а через пару секунд и они на мгновение оказываются во рту. Слегка зажав их зубами, Николас вскидывает голову: сделав движение плечами назад, скидывает наконец болтающуюся у локтей рубашку. Надоела, явно. Эван улыбается, другой рукой проводя по плечам и груди; мелкие чёрные волоски эротично покалывают ладонь.       — У тебя мускулы появились… — тянет он, чуть-чуть шевеля пальцами. — Тебе идёт. Так красиво…       Николас выпускает его пальцы, причмокнув, и прикусывает губу.       — Я бы предпочёл остаться таким, каким и был… — недовольно констатирует он.       — Ну, ну. Это правда очень красиво, — Эван снова гладит его, по груди вверх, к ключицам, а от них по плечу, по руке. — Сразу видно, как много ты работаешь… А даже девчонки говорят, что мужчина за работой особенно прекрасен…       — Не дразни, Эван, — тяжёлый вздох.       — Я пытаюсь отвлечь тебя от грустных мыслей. Ну же. Улыбнись и поцелуй меня.       Николас дёргает плечом и послушно наклоняется, мигом толкая в рот язык. И испуганно дёргается от пальцев, ловко проникших в его тело. Для него это обычное дело, а всё равно вздрагивает и постанывает прямо в рот. И даже слегка покачивает бёдрами, насаживаясь на них глубже. Это трудно считать полноценной подготовкой, но всё же лучше, чем совсем ничего. Чтобы унять его дрожь, Эван протягивает свободную руку и, погладив живот, ухватывает ею оба их члена, прижимая их друг к другу и мерно поглаживая. Это очень интимно, почти так же, как и сам секс. Но дрожь становится только сильнее, Ник прихватывает его губы, даже покусывает нижнюю.       Тяжело ждать. Слишком. Нет никакого желания затягивать эту сладкую пытку. И Николас сам торопит события, приподнимаясь и за запястье отводя руку Эвана в сторону, чтобы снова опуститься уже на член. После лёгкой прохлады после минета жар и мягкость тела буквально ударяют кровью в голову, заставив коротко охнуть и закатить глаза. И где-то на краю сознания — глубокий, низкий гортанный стон, лёгкая боль в плече от вцепившихся в него пальцев. И перед глазами лицо Ника, на котором написано такое нескрываемое блаженство. Этим он получает то, о чём много времени мечтал. Хотя он, кажется, и сам до сих пор с трудом верит, что они сблизились вот так. А ведь даже Эван уже переварил это и поверил.       Эван тянет его на себя, чтобы снова поцеловать в губы и зарыться пальцами в густые тёмные кудри. А потом и приласкать языком шею. За этими страстными бурными ласками медленный, тягучий закат над ними приобретает багровые оттенки, окрашивая влажную кожу бликами, а ярко-фиолетовое небо кажется попросту нереальным, точно как с картины. В любое другое время Эван бы залюбовался, постарался запомнить каждое облачко, чтобы потом рассказать папе, но только не сейчас. Сейчас он весь поглощён этими туманными зелёными глазами напротив. И чувствует, как этот туман затягивает в себя и его.       Ладонями по спине, поглаживая, словно заново изучая. Тело Николаса и вправду здорово изменилось с тех пор, как они попали сюда… Эван слишком хорошо помнит первую ночь, то, как к нему прижимался почти скелет, дрожащий от ужаса и холода. Ник всегда был крупным, высоким, но очень худым, ему с таким ростом было нелегко набрать столько, чтобы выглядеть полным. А сейчас под горячей кожей так и перекатываются крепкие, хоть и не слишком заметные мышцы. Сколько же времени прошло? Эван отгоняет эту мысль куда подальше и снова припадает губами к шее, а по ней вниз, к ключицам, к груди. Сжимает ладонями бёдра, даже легонько впивает в кожу ногти, и Ник тихо шипит прямо ему в ухо. Эван хмыкает, куснув его в ответ, нарочно оставив красноватое пятнышко в районе ключицы.       Он резко вскидывается, принимая сидячее положение, и рывком за бёдра притягивает Ника к себе вплотную. Николас ударяется в Эвана грудью, опять шипит, вцепившись рукой в рыжие кудряшки, и наклоняется так, что они сталкиваются лбами; капли пота срываются с висков. Короткие, рваные поцелуи, биение сердец примерно в одном бешеном ритме. Ближе. Ещё ближе… Скользнув рукой по спине и прижавшись губами к плечу, Эван притискивает его к себе так, словно хочет врасти в него всем телом и всей кожей. Он и вправду иногда хочет.       …Уже почти темно, а тела всё ещё раскалённые докрасна. Николас вжимается грудью в уже влажное сено, выгибает спину, позволяя Эвану вбиваться в его тело так, как вздумается. И Эван этим позволением пользуется по полной программе. Теперь ведёт он, он здесь главный. Никакой больше осторожности. Никакой медлительности, тягучего единения. Только секс, простой и грубый, чтобы выплеснуть всё скопившееся за день напряжение. Это нужно им обоим, просто Эван легко готов это признать, а Николас иногда усиленно делает вид, что ему это не нравится. Но чаще…       — Ах! А-а-а-ах… Ох, чёрт… Ещё… Ещё! Эван… А-ах, м-м-м… Не… Не останавливайся!       Крича почти во весь голос, Николас цепляется трясущимися горячими пальцами за запястье, сжимая его до синяков, вскидывает разлохмаченную голову, в своей манере закатывает глаза так, что зрачки с радужками полностью исчезают — будто в него вселился демон. Эван хмыкает, наклоняется поближе к нему, прихватывает губами краешек уха, не снижая при этом темпа. О да, эти стоны, эти движения. Они подстёгивают его похлеще, чем энергетики в прошлой жизни. И тогда же он не догадывался, что Ник может быть таким. Друг детства, названый старший брат, который всю жизнь рядом — и вдруг изворачивается и стонет под ним от блаженства, а собственные бёдра ударяются в него и член растягивает сжатые мышцы. Такой горячий и узкий внутри, несмотря на то, что до Эвана у него было несколько парней. Ни одна ведьма не доставляет такого кайфа. Да, в окружении девушек, которым от него нужно только одно, самое большое удовольствие ему доставляет мужчина.       Ник сгребает ладонями сено и взвывает в голос, когда длинные пальцы оказываются на его члене; гладят, поддевают сочащуюся смазкой головку, зарываются в волосы на лобке. Он уже несколько раз кончил, но Эвану всё ещё мало. У них вся ночь впереди, и он намеревается выбить из этой чудесной головки все до единого страхи и мысли. И когда этот конец настанет, он будет по-настоящему ослепляющим, пролетит вспышкой в ночи так, что это увидят и услышат даже ведьмы возле озера.       

***

      Обессиленно лёжа на влажном, медленно остывающем сене, Эван прислушивается к дыханию отходящего рядом от последнего яркого оргазма Николаса. И сам дышит довольно тяжело и хрипло, чувствует, как жар мягкой волной откатывается от их тел, уступая место приятной ночной прохладе. Долго так лежать не получится, можно простудиться, а только этого сейчас не хватает для счастья. Совсем немножко, и надо будет идти к озеру, мыться, а потом прятаться в домике. Конечно, никто не помешает продолжить и там… От этой мысли Эван довольно улыбается и облизывает пересохшие губы.       — Как думаешь, они уже ушли?       Николас тихо подаёт голос, пошевелившись рядом и повернув к нему голову. Его лицо и плечи всё ещё поблескивают от пота, отражая крупные беловатые звёзды на небе.       — Не знаю, — беззаботно отзывается Эван и гладит его по лицу кончиками пальцев.       — Я хочу помыться. Чувствую себя таким липким…       — Сейчас пойдём, малыш. Ещё чуть-чуть.       Эван пододвигается поближе к нему и утыкается носом в шею, позволяя запустить пальцы в свои волосы и мягко перебирать их. Так, прижавшись вплотную, он грудью ощущает, как затихает, возвращаясь в привычный ритм, сердце.       — Мой кот, — выдыхает Эван ему в ключицу, в покрасневшее место недавнего укуса. — Пусть они видят, мой!       Николас чуть слышно смеётся.       — Ревнивец… Ещё меня упрекал в этом.       — Ну нет. Это ты у нас ревнивец, — фыркает Эван, — такой же, как мой папочка… — Ощутив неприятный и неожиданно острый укол в сердце, он встряхивает головой. Нет, не думать о папе. Больно. — А я не ревную. Просто хочу, чтобы все видели, с кем ты спишь.       — Здесь-то это зачем… Этим вроде от нас ничего, кроме секса и девчонок в животах, не нужно.       — Да плевать. Всё равно пусть видят, — бормочет Эван и обнимает его обеими руками. — И нечего ворчать. Дома на мою ревность будешь злиться.       Ник шумно вздыхает и покачивает головой.       — А ведь будь мы сейчас дома, всего этого вообще не случилось бы… — и он, потянув за кудряшки, неспешно целует в припухшие, саднящие губы.       — Вот видишь, — шепчет Эван ему в рот. — Тебе стоит благодарить судьбу.       В глазах Ника мелькает уже хорошо знакомая ему тень.       — Я сделаю это тогда, когда мы вернёмся, — твёрдо произносит он и сощуривается. — И не переубеждай меня.       Эван фыркает и бодает его в щёку носом.       — Мяу. Ну до чего вредный…