У камина

За окнами особняка завывал ветер, бросая в высокие окна пригоршни сухого снега, но в гостиной с высокими сводчатыми потолками было жарко. Огонь в огромном камине плясал безумный танец, отражаясь в тысячах граней хрустальных бокалов и в темных, бездонных глазах женщины, стоявшей напротив меня. Она была в безупречном фраке, но сейчас ее расслабленность казалась хищной. На ее лице все еще была черная полумаска, которую мы надели несколько часов назад, отправляясь на бал внизу. Мое алое платье, тяжелое от шелка и кружев, шуршало при каждом вздохе. В руке я держала бокал с обжигающим глинтвейном, но хмель шел не столько от напитка, сколько от ее близости. — Ты снова уезжаешь завтра, — сказала я. Это был не вопрос. Тон получился слишком резким, слишком обвиняющим для нашей игры в молчаливую нежность. Она сделала большой глоток, и желваки на ее скулах заходили ходуном. — Это моя работа. Ты знала, кто я, когда согласилась приехать сюда. — Работа. — Я усмехнулась и поставила бокал на каминную полку, слишком сильно звякнув стеклом о мрамор. — Удобное слово, чтобы прикрыть побег. — Побег? — Ее голос опасно понизился, став тише рева пламени. — От кого? От этого? — Она шагнула ко мне, сокращая разделяющее нас пространство до одного жаркого вздоха. — От нас, — выдохнула я, глядя ей в глаза сквозь прорези маски. — Ты всегда там, где тебя нет. На секунду в ее глазах вспыхнуло что-то похожее на боль, но тут же сменилось гневом. Ее рука легла на каминную полку по другую сторону от меня, заключая в ловушку. — Не говори мне о том, где я есть. Ты понятия не имеешь, как трудно мне каждый раз уходить, оставляя тебя в таких местах… в таких платьях… — ее взгляд скользнул по моей шее, по ключицам, обнаженным лифом. — Тогда не уходи, — прошептала я, сама не веря в то, что говорю. — Зачем? Чтобы ты смотрела на меня с укором? Чтобы ты пилила меня каждый вечер? — рявкнула она в ответ. Я ударила ее ладонью в грудь. Не сильно, скорее пытаясь оттолкнуть навалившуюся реальность, но она перехватила мою руку. На секунду мы замерли: я — тяжело дыша, она — сжигая меня взглядом. Гнев в ее глазах странным образом трансформировался, смешиваясь с той самой голодной страстью, от которой у меня подкашивались колени. — Ты сводишь меня с ума, — прорычала она, рванув меня на себя. Это не был нежный поцелуй примирения. Это была война. Жестокая, отчаянная. Ее губы смяли мои, кусая и требуя подчинения. Я вцепилась в ее плечи, царапая тонкую ткань фрака, отвечая с той же дикой, накопившейся за вечер злостью. Я чувствовала вкус глинтвейна и горечи на ее языке. Ее руки, еще минуту назад сжатые в кулаки, теперь блуждали по моему телу. Она грубо рванула вниз лямку моего платья, и прохладный воздух комнаты коснулся разгоряченной кожи. Я выгнулась ей навстречу, когда ее губы проложили дорожку от моей шеи к плечу, оставляя за собой влажный, обжигающий след. Ее пальцы уже расстегивали ее собственный фрак, и через мгновение мы обе оказались в кружеве и шелке, прижатые друг к другу. — Иди ко мне, — прошептала она, повалив меня на пушистый ковер перед камином. Языки пламени лизали наши тела сбоку, отбрасывая чудовищные, сплетающиеся тени на стены. Она была нетерпелива, почти жестока, срывая с меня остатки одежды, разрывая тонкое кружево, которое мешало ей добраться до моей кожи. Но в этой грубости была такая отчаянная жажда, что у меня перехватывало дыхание. Я отвечала тем же. Стянула с нее маску, запустила пальцы в ее волосы, рассыпая их по плечам, притягивая к себе. Ее руки, сильные и горячие, сжимали мои бедра с такой силой, что, наверное, останутся синяки, но мне хотелось чувствовать эту боль, эту дикую, первобытную метку. Когда ее пальцы скользнули внутрь меня, я вскрикнула — от резкости, от полноты ощущений, от невыносимой близости. Она замерла на секунду, уперевшись лбом в мой лоб, ее дыхание срывалось, смешиваясь с моим. — Смотри на меня, — прохрипела она. — Смотри. В ее глазах, в которых плясало пламя камина, не было больше гнева. Только голод. Голод по мне. И это было честнее любых слов.