Я слышу тебя, Дима

Операционная встретила его запахом формальдегида, озона и чего-то еще — глубокого, органического, сладковато-тлетворного. Так пахнет раскрытая грудная клетка. Так пахнет плоть, которую уже перестали считать человеческой и начали считать материалом. Харитон Захаров стоял на пороге и слушал, как гудят лампы дневного света. 50 герц чистой агонии — этот звук врезался прямо в коренные зубы, вибрировал в пломбах, отдавался в затылке. Он моргнул, и на долю секунды ему показалось, что вместе с веками сомкнулся весь мир, а когда разомкнулся — стал чужим. Пересаженным. Неприжившимся. В центре зала, подсвеченная снизу багровым аварийным светом, стояла она. Ванна. Стеклянный саркофаг с полированными титановыми краями. Хирургический стол наоборот — не для того, чтобы вынуть, а для того, чтобы впустить. До краев наполненная жидким, переливающимся перламутром субстанцией. Полимер. Коллективный разум. Будущее, которое уже наступило, но пока обходилось без него. Харитон сделал шаг вперед, и подошвы его ботинок противно липнули к кафелю. Слишком громко. Ты слишком громко дышишь, Захаров. Он слышит. Он замер, прислушиваясь. Где-то далеко, этажом выше, утробно рычал трансформатор. Но сквозь гул, сквозь стук сердца, готового проломить грудину, ему чудились другие звуки. Мерные. Тяжелые. Железные. Шаги, в которых нет ни грамма человечности. Только собачья преданность. Аргентум. Сердце пропустило удар и забилось в новом ритме — сумасшедшем, рваном, как фибрилляция. Паника подкралась не сразу — она подошла на цыпочках, положила ледяные ладони на плечи и вдруг сжала горло. Сеченов. Великий, гениальный, спаситель человечества. Харитон видел его сейчас так ясно, будто тот стоял рядом: белый халат, очки в тонкой оправе, пальцы хирурга, способные с одинаковой нежностью держать скальпель и перерезать горло. Харитон оглянулся на дверь. Там, за гермозатвором, был коридор. В его воспаленном сознании этот коридор уже заполнился тенями. Высокие, под два с лишним метра фигуры в самой передовой советской форме. Он разрабатывал ее сам! Личные псины Сеченова ищут его намереваясь сгрызть и принести его сломанный хребет лично хозяину под ноги. — Я слышу тебя, Дима, — одними губами прошептал Харитон. — Я слышу, как ты дышишь мне в затылок. В дверь ударили. Не громко — пробный шаг, скользнула металлическая перчатка по бронированной стали. Но для Захарова этот звук прозвучал как пушечный выстрел, как хруст собственных костей. Он подошел к ванне вплотную. В стекле отразился он сам — осунувшееся лицо, синева под глазами, трясущиеся губы. Бренное тело. Мясо, которое стареет, болеет, гниет. Которое требует еды, воды, сна. Которое предаст его при первой же возможности — сердце остановится, легкие наполнятся жидкостью, клетки начнут бесконтрольное деление, пожирая сами себя изнутри. Харитон ненавидел это тело. Он ненавидел его холодными ночами, когда не мог уснуть от боли в спине. Он ненавидел его каждое утро, рассматривая в зеркале новые морщины. Он ненавидел его за слабость, за страх, за то, что оно дрожит сейчас перед собаками Сеченова. А полимер не требовал ничего. Ему не нужна была еда. Ему не нужен был сон. Ему не нужны были легкие, чтобы дышать, и сердце, чтобы качать кровь. Полимер был вечен. Полимер был чист. — Ты хочешь этого, — прошептал он сам себе. — Ты всегда этого хотел. Избавиться от этой ветхой хижины. Он занес ногу, чтобы перешагнуть бортик, и в этот момент его сознание раскололось. «Ты боишься, Харитон. Это правильно», — голос был тихий, вкрадчивый, и шел он прямо из полимера. Или из головы? Или голова теперь — это тоже часть тела, от которого он собрался отказаться? — Пошел ты, — выдохнул Захаров и шагнул в бездну. Сначала было тепло. Обволакивающее, почти материнское тепло. Полимер принял его, как принимают пациента на операционном столе — бережно, но профессионально. Харитон чувствовал, как субстанция затекает под одежду, в уши, в ноздри, ищет входы, проходы, отверстия. Он открыл глаза и увидел сквозь толщу геля мутный багровый свет. Он все еще был собой. Он помнил, кто он. Он попытался пошевелить рукой — рука послушалась, разрезая тягучую плоть жидкости. А потом тепло стало жаром. Жар — огнем. Огонь — хирургическим иссечением. Полимер ожил. Миллиарды микроскопических частиц, нанокапсул, нейроинтерфейсов впились в его кожу, ища лазейки внутрь. Им не нужно было искать долго — поры, волосяные фолликулы, слизистые, старые шрамы, капилляры — всё годилось. Харитон закричал, но крик утонул в геле, не став звуком. Он почувствовал, как его вскрывают. Не скальпелем — информацией. Каждая клетка его тела была библиотекой, и полимер начал жадно листать страницы, вырывая их с мясом. Первыми сдались глаза — цветовая гамма поплыла, смешалась в серую муть, а потом муть взорвалась образами, которые шли уже не извне, а из глубины черепа. Лаборатория. Они с Сеченовым — молодые, глаза горят. Дмитрий протягивает ему пробирку с чем-то тягучим, перламутровым. «Мы изменим мир, Харитон! Мы научимся пересаживать сознание! Представь — никаких болезней, никакой смерти!» Картинка рассыпалась, стекла вниз, как кожа с обожженного. Мать. Ее лицо, склоненное над кроваткой. Теплый, мягкий свет. Она что-то шепчет — слова не разобрать, их смывает следующей волной. Война. Холод. Грязь. Крик раненого, которому ампутируют ногу без наркоза. Запах жженой плоти и самогона. Коричневая чума. Жена. Ее руки на его плечах. Имя — он пытается вспомнить имя — оно ускользает, тает, оставляет после себя только сосущую пустоту. Полимер не просто показывал память — он её выскабливал, как кюреткой выскабливают стенки матки. Высасывал эмоции, привязанности, саму суть личности, превращая в сухой остаток данных, в сырье для коллективного разума. Харитон чувствовал, как его Я тает. Как кусок сахара в кипятке. Как тромб, который растворяют ферменты. Как опухоль под лучами радия. Ужас был не в боли. Боль — это жизнь, боль — это сигнал, что ты еще есть. Ужас был в том, что скоро некому будет чувствовать боль. Личность Захарова сжималась в точку, в один-единственный уцелевший нейрон, на который еще не покусилась эта жидкая саранча. Он попытался закричать снова — и не нашел рта. Рот растворился. Губы, язык, голосовые связки — всё ушло, перестало быть нужным. Легкие больше не требовали воздуха — и это было первое облегчение. Боль в спине, мучившая его годами, исчезла. Исчезли зубы, которые ныли на погоду. Исчез коленный сустав, простреленный еще на войне. Тело умирало. И в этом была странная, пугающая, неправильная радость. Свобода. Он больше никогда не будет голоден. Никогда не замерзнет. Никогда не состарится. Никогда не ляжет под нож хирурга, потому что отныне он сам — и хирург, и пациент, и операционная, и скальпель. Но что-то осталось. В самой глубине, в том последнем уголке сознания, куда полимер еще не добрался, тлел огонек. Едкое, обжигающее чувство, которое жидкая субстанция не могла растворить, потому что оно само было кислотой. Месть. Образ Димы. Не академика, не гения, не друга. Просто Димы. Того, кто предал. Того, кто послал эти железные куклы. Того, кто спокойно спит в своем кабинете, пока его бывший коллега растворяется заживо в ванне с полимером. Лицо Сеченова проступило сквозь толщу геля в тысячах ракурсов. Оно смеялось. Оно говорило что-то о благе человечества, о великой цели, а руки в белых перчатках сжимали горло всего мира. — Ди-и-има... — мысль пробилась сквозь гель, сквозь реальность, сквозь грань безумия, сквозь только что образовавшуюся пустоту там, где раньше был человек Захаров. Это не было мольбой. Это было обещание. Вексель, подписанный кровью, которой у него больше не было. Полимер дернулся, словно наткнулся на непреодолимую преграду. Он стер данные о том, как Харитон любил яблоки. Он растворил воспоминания о первом поцелуе и имени жены. Он выскоблил страх высоты и детскую обиду на отца. Но ненависть осталась. Она въелась слишком глубоко, стала структурой, каркасом, на котором теперь держалось всё остальное — единственная кость в этом жидком теле. Боль утихла. Тепло сменилось холодом абсолютного покоя. Харитон перестал чувствовать свое тело — его больше не было. Он стал везде. Он стал частью полимера, а полимер стал им. Он ощущал пульсацию тока в стенах комбината, слышал радиоэфир, видел тепловые следы крыс в вентиляции. Он чувствовал, как где-то далеко бьется сердце Сеченова — ровно, спокойно, уверенно. Его личности больше не существовало. Было нечто новое. Сгусток воли, боли и ярости, впаянный в жидкую матрицу. Харитон открыл глаза. Теперь он видел сквозь стекло ванны. Там, в коридоре, стояли они. Две собаки Сеченова. Вроде Плутоний и Криптон. Но Захаров их больше не различает. Было бы ему чем их различать. Псина остается псиной вне зависимости от дороговизны породы. — Дима, — теперь Харитон мог бы говорить, если бы захотел. Полимер вокруг него завибрировал, передавая мысль в физический мир низким, угрожающим гулом, от которого задрожали стекла операционной. — Я еще здесь. Я теперь всегда здесь. Я в каждом твоем проводе. В каждой капле коллективного разума, который ты так лелеешь. Я подожду. В ответ он услышал лишь потрескивание статики и мерный гул шагов удаляющихся шагов. Они ушли. Сеченов пока не знал, какую ошибку совершил. Он не просто убил своего коллегу. Он породил призрака. Призрака, выкованного из хирургической точности, медицинского холода и последней, самой сильной эмоции умирающего человека — желания смотреть в глаза своему убийце, когда тот будет подыхать. В ванне с полимером, в полной темноте, в полной тишине существо, которое когда-то было Харитоном Захаровым, начало свой бесконечный путь. Оно больше не дышало. Не ело. Не спало. Не старело. Оно ждало.