RWBY: Восход красной звезды

'Война не начинается с выстрелов она начинается с тишины. Мне было двадцать. Я не знал тогда, что это ещё не конец моей войны — а только начало. Что впереди будет Ремнант, Гримм и новый враг. А пока — Чечня, ноябрь и декабрь, холод.» Серое небо висело низко, цепляясь рваным брюхом за верхушки голых тополей. С утра моросило — не дождь, а мерзкая водяная пыль, от которой форма тяжелела, а берцы превращались в два килограмма грязи на каждой ноге. Воздух пах прелой листвой, соляркой и той особой тревогой, которая появляется за мгновение до того, как всё летит к чертям. Окраина посёлка, который на картах значился как «Степной», встретила нас сырым, пронизывающим ветром. Был конец ноября 1993-го, холода как обычно ударили рано в начале октября. Рота заходила в посёлок колонной: впереди БРДМ-2 за ними БМП-2 с десантом на броне, в хвосте — Т-72Б1 лязгающие траками по разбитому асфальту. Сто десять человек. Полный штат. Пацаны, только-только обкатанные в учебке, и те, кто уже нюхал порох на подходах к границе. Я был из первых. Я помню лица пацанов, с которыми делил один бушлат на двоих, пока ждали погрузки. Лёха Сомов — девятнадцать лет, вечно улыбающийся, с фотографией матери в нагрудном кармане. Серёга Корнеев — балагур и гитарист, обещал после войны поехать поступать в консерваторию. Миша Харитонов — обычный паря из-под Тамбова, который одной левой мог перевернуть армейский «Урал», если бы тот застрял. Мы были молодыми, горячими и совершенно не готовыми к тому, что ждало нас в Степном. За день до выдвижения я сидел на ящике из-под снарядов и писал письмо. Маме. Что жив, здоров, кормят нормально, скоро домой. Врал, конечно. Не знал, дойдёт ли письмо. Но писать надо было — это держало голову в порядке. Снаряжение у меня было стандартное, но кое-что уже успел довести до ума. На голове — стальная каска СШ-68, тяжеленная, зараза, но к ней привыкаешь. Поверх неё я натянул масксеть, чтоб не бликовала. Тело укутывал в бушлат под бронежилетом 6Б3 — своё он держал как надо. Поверх — «афганка» образца 84-го, выцветшая до грязно-зелёного. Берцы юфтевые, на толстой подошве, портянки в две смены, и всё равно ноги мёрзли. Автомат АКС-74 с откидным приклад ом, на поясе — штык-нож, две гранаты Ф-1 в подсумке, перевязочный пакет ИПП в нагрудном кармане. На спине — Колобок, вещмешок нового образца, туда я запихнул сухпай чисто на всякий случай, запасные рожки для автомато бинты и жгуты две пачки сигарет также что очень важно гранаты. У кого-то были РПК-74, у кого-то СВД, но основная масса сидела с «калашами». Гранатомётов РПГ-7В было штук десять и ворох «Мух», на роту, и каждый ствол считался на вес золота. Мне было двадцать в Чечню попал после учебки в Коврове. Август 1993 года где-то под Минском. До отправки эшелона оставалось три часа. Три часа, а потом — учебка в Коврове, а оттуда, по слухам, на юга, где уже тлело и вот-вот должно было полыхнуть. Я стоял на перроне, сжимая в руке вещмешок с нехитрым солдатским скарбом, и смотрел на лица, которые, возможно, видел в последний раз. Мать держалась. Она вообще всегда держалась — порода такая, крестьянская, молчаливая. Только пальцы, теребившие край серого платка, выдавали её. Она не плакала. Просто подошла, перекрестила меня мелкими, быстрыми движениями, сунула в нагрудный карман маленький матерчатый мешочек — ладанку. — Там молитва, — сказала она глухо. — Не снимай. И письма пиши. Хоть два слова, но пиши. Я знать должна, что живой. — Мам, ну что ты, — я попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Вернусь. Куда я денусь. Отец стоял чуть поодаль, прямой как палка, несмотря на больную спину. Он воевал ещё в Афгане, в составе ограниченного контингента, и знал то, чего не говорил вслух. Он просто шагнул ко мне, сгрёб в охапку, прижал так, что хрустнули рёбра, и хрипло шепнул на ухо: — Главное — не геройствуй попусту, сынок. Пуля дураков любит. А ты у нас умный. Береги себя и тех, кто рядом. И помни: лучше живой трус, чем мёртвый храбрец. Матери ты живой нужен. Понял? — Понял, пап. Он отстранился, и я увидел, как дрогнул его кадык. Никогда не видел, чтобы отец плакал. И сейчас не увидел. Он сдержался. А потом подошла Лида. Она стояла чуть в стороне, пока я прощался с родителями — ждала, давая нам время. Моя Лида. Светлые волосы, забранные в простой хвост, серые глаза, которые сейчас казались огромными на побледневшем лице, и губы, которые она то и дело прикусывала, чтобы не задрожали. Мы познакомились за год до этого, на танцах в Доме культуры, и с тех пор не расставались ни на день. А теперь — война, которая собиралась нас разлучить. Она подошла и остановилась в шаге от меня. В руках — маленький бумажный свёрток. — Это тебе, — сказала она тихо. — На удачу. Я развернул. Это была фотография — наша, прошлым летом, на озере. Мы оба смеёмся, мокрые, счастливые, и солнце запуталось в её волосах. А к фотографии была приколота маленькая алая лента — та самая, которую она носила в косе. — Ты чего? — я растерялся. — Это же твоя любимая... — Вот именно, — перебила она, и голос её впервые дрогнул. — Пусть она будет с тобой. Вернёшься — вернёшь. А пока... пусть хранит. Я хотел сказать что-то умное, что-то правильное, но слова застряли в горле. Вместо этого я просто притянул её к себе и уткнулся лицом в её волосы, пахнущие ромашкой и чем-то ещё, домашним, тёплым, мирным. Она вцепилась в мою гимнастёрку так, будто могла удержать меня здесь, на этой платформе, заставить поезд уйти без одного пассажира. — Возвращайся, — прошептала она мне в плечо. — Слышишь? Обещай, что вернёшься. — Обещаю, — сказал я. Мы стояли так, наверное, целую вечность. А потом гудок паровоза разорвал воздух, и время понеслось вскачь — последние объятия, последние слова, последний поцелуй, быстрый и солёный от её слёз, которые она всё-таки не смогла удержать. Я запрыгнул на подножку уже на ходу. И видел, как она стояла на перроне — маленькая фигурка в светлом платье, прижимающая руку к губам, — пока вокзал не скрылся за поворотом. В кулаке я сжимал алую ленту. Отпустило только тогда, когда за окнами потянулись бескрайние поля. Я сидел на жёсткой полке, смотрел на проплывающий мимо мир и думал о том, что только что пообещал ей вернуться. И самое страшное — я не был уверен, что смогу сдержать это обещание. А потом я закурил, развернул фотографию и долго смотрел на наши улыбающиеся лица. Война ещё не началась, но я уже знал: с этой карточкой я не расстанусь до самого конца. Как и с алой лентой, которую так и носил в нагрудном кармане, рядом с ладанкой. Сейчас Каска сидела на голове неудобно, всё время сползая на глаза. Я поправил её в сотый раз и взглянул на небо. С утра морось перешла в мелкий, противный дождь. А потом началось. — Конта-а-акт! Слева, слева, зелёнка! — заорал кто-то с головной машины. Из лесополосы, что подковой охватывала посёлок с востока и юга, ударили автоматные очереди. Густо, с нескольких точек сразу. Кто-то уже падал с брони, кувыркаясь в грязь. Я скатился с БМП, больно ударившись локтем о землю, и рванул к ближайшему забору. Вовремя: пуля вжикнула над головой, срезав ветку, и та рухнула мне на спину. — Козлов! Живой?! — надо мной навис сержант Ковальчук, тот самый, что потом в Ремнанте будет нас в патруль гонять. Лицо перекошено, в глазах азарт пополам со страхом. — Живой, живой! — прохрипел я, отплёвываясь от трухи. Командовал ротой капитан Золотарёв, мужик за тридцать, с вечной складкой между бровей. Он единственный выглядел так, будто чувствовал беду загодя. Остальные — молодые, горячие, ещё не понимали, куда нас загнали. В первые минуты сделал то, что спасло нам жизнь. Он мгновенно оценил обстановку и понял: нас зажимают в клещи. Отходить обратно по дороге — смерть, там уже, скорее всего, засада. Вперёд — неизвестность. Оставалось одно: занять круговую оборону здесь, в посёлке, и держаться. Команды разлетелись по цепочке, и мы забегали. Застучали лопаты, загремели ящики с боеприпасами. Сапёры рванули минировать подступы. В окнах домов засели пулемётчики, на чердаках — снайперы. БМП-2, уродливо развернув башни, втиснулись между сараями, ощетинившись 30-мм пушками. Наши Т-72 лязгая траками, заняли позицию у полуразрушенного здания почты и замерли, превратившись в стальное чудовище, готовое плюнуть огнём в любую сторону. Первая ночь была самой страшной. Противник пошёл на штурм волнами, пытаясь прощупать нашу оборону на прочность. В темноте, под вой шакалов и завывание ветра, на нас лезли цепи боевиков. Они шли в полный рост, что-то выкрикивая на своём языке, поливая нас свинцом из автоматов и пулемётов. Мы отвечали огнём из всего, что было. Трассеры расчерчивали ночь огненными пунктирами, создавая жуткую, почти красивую картину. Грохот стоял такой, что я на время оглох на левое ухо. Первый труп я увидел утром: молодой парень из моего взвода, Лёха Сомов, лежал у колодца, всё ещё сжимая в руках автомат. Пуля вошла ему под каску, аккуратно, как игла. Ему было девятнадцать. Я стоял над ним, наверное, целую минуту. Просто смотрел. В голове стучало: «Он же вчера ещё смеялся. Он же чай мне предлагал». Кто-то тронул меня за плечо — Ковальчук. «Отойди, Козлов. Не смотри». Я отошёл. Но забыть не смог. Первая смерть — она как ожог. Не проходит. Просто со временем перестаёшь теребить рану. На третий день подбили один из Т-72Б1 чеченский падла гранатомётчик попал в борт экипаж не успел выбраться и сгорел заживо. На четвёртый день кончилась вода. Колодец был во дворе соседнего дома, но до него было пятнадцать метров открытого пространства, простреливаемого снайпером. Двоих уже сняли, пока они пытались добежать. Тогда капитан приказал копать подземный ход. Рыли всю ночь, лопатками, штык-ножами, просто руками. Докопались. Вода была мутная, с песком слава богу что были таблетки для обеззараживания воды. На шестой день он убил человека в рукопашном бою. Это случилось ночью, когда боевики всё-таки прорвались через восточный дом. Влад оказался в доме один, без магазина — пустой автомат висел на ремне. Бородатый мужик с ножом вылетел на него из дверного проёма. Влад даже не успел испугаться. Тело сработало само — ушёл с линии атаки, перехватил руку, ударил штыком снизу вверх. Мужик захрипел, обмяк. Влад ещё дважды ударил его в грудь, уже не контролируя себя, пока кто-то не оттащил его за плечо. — Всё, брат, всё он готов хорош!!! Владос блять!!! - Это был Жека. Меня трясло. Я смотрел на свои руки — они были в чужой крови, и я не мог их оттереть о штаны. Жека сунул мне флягу: «Пей, брат. Это просто адреналин. Пройдёт». Я глотнул. Вода была тёплая, с привкусом железа. Или это кровь запеклась на губах? «Ты всё правильно сделал, — сказал Жека, заглядывая мне в глаза. — Он бы тебя не пожалел. Ты — или он. Так бывает». Я кивнул, но лёгче не стало. Только позже, много позже, я понял: Жека был прав. На войне нет правильных решений. Есть те, после которых ты остаёшься жив. На седьмой день противник подтянул что-то серьёзное. Похоже, те самые бригадные резервы. Их последний Т-72Б1, позывной «Коршун», вёл бой с тремя единицами вражеской бронетехники — двумя БМП-1 и чем-то, что по силуэту напоминало танк, старый Т-54. Влад видел этот бой с крыши сарая. Видел, как «Коршун» выкатился из-за дома, как механик-водитель, Колян ювелирно развернул машину. Как наводчик влупил болванкой по первой БМП, превратив её в факел. Как вторая попыталась уйти влево, но попала под огонь БМП-2 с фланга. А потом вражеский танк ударил в ответ. Снаряд попал в башню «Коршуна» по касательной. Броня выдержала, но экипаж контузило. Танк замер. — Давай Коля... — шептал Влад, вцепившись в автомат. — Давай же... «Коршун» выплюнул ответный снаряд. Прямое попадание. Вражеский танк дёрнулся, задымил, но не взорвался. Зато замолчал. Коля потом рассказывал, что после этого боя они насчитали в броне тринадцать попаданий. Из них только два — опасных. Остальные — рикошеты. Т-72Б1 держал удар как боксёр. Каждую ночь я доставал свой огрызок карандаша и бумагу. Писал. День 3. Убито: 12. Ранено: 8. Техника: минус один БРДМ. День 5. Убито: 20. Ранено: 14. Умерло от ран: 3. Серёга Корнеев, Миша Харитонов, Федя Гриценко... День 9 убили командира батю Золотарёва Деблокада пришла на десятый день. Сперва в небе появились вертолёты — Ми-24, те самые «Крокодилы». Они заходили на цели, утюжили овраги и высоты, с которых вёлся огонь. Потом послышался гул танковых двигателей свои. Младший лейтенант Котов с перебинтованной головой и почерневшим от пороховой гари лицом, поднял остатки роты в контратаку. Пятьдесят шесть человек, способных держать оружие. Они ударили навстречу прорывающейся колонне. Я шёл в цепи, уже не чувствуя ног. Автомат, выпустивший за эти две недели больше трёх тысяч патронов, казался продолжением рук. Подствольник давно молчал — гранаты кончились. Оставались только магазины, штык-нож и злость. Злость на всё: на грязь, на холод, на смерть, которая ходила рядом, на себя за то, что выжил, когда другие — нет. Противник, потерявший за эти дни до целой бригады, дрогнул. Они не ожидали, что из окружённого, измотанного гарнизона выйдет боеспособное подразделение. А главное — они не ожидали встречного удара. К вечеру этого дня всё было кончено. Окружение прорвано. Остатки роты вышли к своим. Влад сидел на броне одного из подошедших БТР и курил. Свою, личную, честно заработанную сигарету. Руки дрожали — не от холода, нет. Просто адреналин наконец отпускал. Если когда-нибудь у меня будет сын, я расскажу ему только одно: война — это не геройство. Это грязь, холод и ожидание. И ещё — люди рядом. Те, кто не бросил. Те, кто тащил на себе. Те, кто стрелял до последнего, запомни их. Вот были все мои мысли тогда. Гудермес 4 декабря 1993 года. Снег падал третий день подряд — мокрый, тяжёлый, перемешанный с пеплом от горящих где-то на окраине домов. Он не делал мир чище. Он просто засыпал трупы, пока те не начинали вонять. Владос сидел на корточках у стены разбитого гастронома и пытался отогреть пальцы дыханием. Не помогало. Пальцы были деревянные, чужие. Автомат лежал на коленях, ствол смотрел в землю — единственное, чему он доверял в этом бардаке. Их вывели из того ада под Гудермесом. Вывели, пересчитали, переформировали — и тут же бросили обратно. Потому что война не кончилась. Она только набирала обороты. Остатки роты — пятьдесят шесть человек после деблокады, из которых половина годна только под капельницу — смешали с другой ротой. Той повезло меньше: они тоже попали в окружение, но прорываться пришлось самим, без танковой поддержки, на одних БТРах и злости. От их роты осталось двадцать три человека. Итого — семьдесят девять душ. Командование, недолго думая, объединило их в сводную 11-ю мотострелковую роту и приказало держать северо-западный пригород — три улицы, школу, водокачку и кладбище. Кладбище было символичным. Нового командира звали старший лейтенант Зуев. Мужик лет тридцати, с вечно прищуренными глазами и привычкой говорить тихо — так, что приходилось вслушиваться. Он не был похож на капитана Громова. Не было в нём этой афганской стали, этой способности одним взглядом заставить людей подняться в атаку. Но было другое: он не орал, не строил из себя бога, слушал сержантов и не бросал людей в мясорубку просто так. На войне это уже полководец. — Значит так, — сказал он, когда остатки двух рот выстроились в разбитом спортзале школы. Я конечно не как Суворов но я обещаю вам две вещи. Первое: я не пошлю вас в атаку, которую нельзя выиграть. Второе: если прикажут умирать — я умру с вами. Вопросы? Вопросов не было. Всем было плевать. Хотелось жить и чтобы перестали стрелять. Влад познакомился с Димой и Аркашей в первый же вечер, когда их отделение заселялось в подвал бывшей пекарни. Подвал был сырой, воняло крысами и соляркой, но там было хоть какое-то укрытие от миномётов. Дима был здоровенным лбом из-под Рязани с ручищами, похожими на кувалды, и вечной ухмылкой на рязанской физиономии. Он таскал с собой ПКМ, который называл «Наташа», и мог выпустить ленту в двести патронов, не моргнув глазом. На гражданке был мастером на все руки здесь стал пулемётчиком — и, судя по всему, нашёл своё призвание. — Эт ты Влад да? — спросил он, когда они расставляли лежаки. — Мне про тебя Женя рассказал про рукопашную... Ну ты даёшь, братан уложить десятерых. — Жека языком мелет, — буркнул Влад. — Половина — брехня. — Ага, конечно. А то я не вижу, как у тебя руки дрожат. Не ссы, у меня тоже. У всех дрожат, кто живой. Аркаша прибился ко мне сразу, как только роты объединили. Наверное, не хотел чтобы такой парень глупо погиб. Он ходил за мной хвостом, задавал глупые вопросы «А автомат нужно чистить каждый день?», «А если граната не взорвётся, её можно подобрать?», и я, скрипя зубами, объяснял ему азы выживания. Жека поначалу ржал: «Владос, ты где такого салагу откопал?» — но потом привык. Аркаша был трусоват — да, этого не отнять. Но он старался. И в первом же серьёзном бою, когда «духи» пошли на прорыв, именно он, дрожа всем телом, тащил на себе раненого сержанта, пока остальные прикрывали отход. За это я его зауважал. После боя я нашёл его у дальней стены — он сидел, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Я сел рядом, закурил, молча протянул ему сигарету. Он взял. Руки дрожали, но он взял. «Ты молодец, Аркаш, — сказал я. — Ты сегодня человека спас». Он не ответил. Только выпустил дым и чуть заметно кивнул. С того дня он перестал задавать глупые вопросы. И дрожать перестал. Война быстро взрослеет тех, кто на ней выживает. Первый штурм начался на рассвете следующего дня. Боевики ударили с трёх сторон одновременно. Я к тому моменту уже научился различать их тактику: сперва миномётный налёт, чтобы прижать к земле, потом — волна пехоты, а за ней, в глубине, группы с гранатомётами. Они не жалели людей. Совсем. В этот раз у нас было что-то новенькое. Один из БТРов — старый, ещё афганский БТР-70 с облезлой краской и пулемётом КПВТ — попытался выдвинуться на перекрёсток, чтобы поддержать огнём оборону школы. И тут же получил в борт из РПГ-7. Машина вспыхнула как спичечный коробок. Экипаж выскочить не успели. — Блять! — сказал кто-то рядом. — Там же Витька был... Влад не знал этого Витьку. Но всё равно внутри что-то оборвалось. Второй БТР — БТР-80, более новая машина — отошёл за угол и оттуда начал поливать из КПВТ. Пули крупного калибра рвали кирпичную кладку в клочья. Противник залёг. Дима в этот момент был на позиции у водокачки. Он развернул свою «Наташу» и начал работать по наступающей цепи. Длинными, злыми очередями. Влад слышал его даже сквозь грохот боя — ПКМ тарахтел как швейная машинка, только смертоносная. — Давай, сука, давай! — орал Дима. — Подходи, я тебе зенки-то вставлю! Аркаша стоял рядом. Он не орал. Он просто смотрел по выражению лица можно было понять что он особо в жизни не стрелял да и как сказали он не был в том окружении по этому он был в шоке от всего происходящего. Потом когда бой закончился, он спустился вниз с каким-то отрешённым лицом, сел в углу и ничего не ел. Просто сидел и смотрел в одну точку. *** К концу первого дня 11-я рота потеряла двое человек убитыми и трое раненых. Зуев ходил по позициям, проверял сектора, говорил с людьми. Не кричал, не материл. Просто спрашивал: «Как держишься, сынок?» И от этого простого вопроса почему-то становилось легче. — Нам бы ещё один БТР, — сказал ему кто-то из сержантов. — И пару «Утёсов». И «Шмелей». — Будет, — пообещал Зуев. — Завтра к вечеру подойдёт подкрепление. Надо продержаться сутки. Всего сутки, мужики. Сутки на войне — это вечность. Второй день был хуже. Противник снова подтянул миномёты. На этот раз били прицельно, по школе и водокачке. Снаряды ложились кучно — видно, работал корректировщик. После третьего прилёта обрушилась часть перекрытия в спортзале. Под завалами остались четверо. Влад с Жекой в этот момент находились на кладбище — оно прикрывало левый фланг. Старые могилы, покосившиеся кресты, каменные надгробия, за которыми можно было укрыться от пуль. Но не от осколков. Мины начали рваться среди могил, поднимая в воздух комья мёрзлой земли и щепки от крестов. Влада прижало к земле. Рядом упал Жека, прикрывая голову руками. — Это пиздец! — заорал он. — Они нас накрыли! — Лежи, не рыпайся! Одна мина разорвалась совсем близко. Влада оглушило. В ушах зазвенело. Он почувствовал, как что-то горячее стекает по лицу. Кровь. Но боли не было — значит, ерунда, задело по касательной. Когда обстрел стих, они поднялись. Кладбище выглядело как иллюстрация к апокалипсису: развороченные могилы, вывернутые гробы, ошмётки покойников вперемешку с комьями земли. Влад сплюнул кровь и матюгнулся. — Жека, ты как? — Живой... кажись. Рука только... болит, гад. Осколок вошёл ему в предплечье. Неглубоко, но кровь шла сильно. Влад достал ИПП, перевязал, как умел. — Идти можешь? — Могу. Куда я денусь. В этот момент с фланга, со стороны оврага, послышались крики. Боевики пошли в атаку. Влад вскинул автомат. Жека, морщась от боли, поднял свой. — Дима! — заорал Влад в рацию. — Дима, они слева прут! Дай огня! — Понял, братан! Сейчас я им устрою! ПКМ заговорил откуда-то справа, с позиции у водокачки, длинная очередь распорола воздух потом ещё одна и ещё. Атаку отбили. И среди отползающих боевиков один замешкался — то ли раненый, то ли просто оглушённый. Его скрутили быстро и притащили в подвал школы. Совсем пацан — лет шестнадцать, не больше. Худой, черноволосый, в грязной камуфляжной куртке не по размеру. На левой руке — самодельная повязка с арабской вязью. В глазах — не страх даже, а какая-то обречённая пустота. Так смотрят те которых уже списали его посадили на стул посреди подвала. Руки связали за спиной. Вокруг — человек пять: Влад, Жека, Зуев, сержант Ковальчук и ещё один боец. — Кто таков? — спросил Зуев. Голос у него был уставший, но жёсткий. — Имя, возраст, откуда. Пацан молчал, глядя в пол. Губы тряслись. Видно было — не от холода. — Ты язык проглотил? — рыкнул детина и замахнулся. — Стоять, — Зуев поднял руку. — Он и так сейчас обоссытся. Дай ему воды. Влад протянул флягу. Пацан взял её трясущимися руками, сделал глоток. Потом заговорил. По-русски, с сильным акцентом, но понять можно. — Меня зовут... Аслан. Мне шестнадцать. Я из Сержень-Юрта. — Как в отряде оказался? — Пришли... люди. Сказали: надо защищать землю. Сказали — русские убивают наших. Я и пошёл. — Кто командует? — спросил Ковальчук. — Разные... Есть полевые командиры но главные — моджахеды. Из Афганистана много они воюют давно они учат нас. — А ещё кто? — подался вперёд Зуев. Пацан замялся. Влад заметил, как дёрнулся его кадык. — Ну, говори, — подбодрил его Жека. — Мы тебя не расстреляем. Ты ж пацан ещё. — Американцы, — выдохнул Аслан. В подвале повисла тишина. — Чего? — переспросил Ковальчук. — Какие нахрен американцы? — Я не знаю... Они не воюют. Они стоят сзади с биноклями, с картами кричат на командиров. И ещё... они привозят наркотики. — Наркоту? — удивился Влад. — Да. Они дают её тем, кто должен идти в атаку. Особенно молодым. Мне тоже давали я не взял а моего друга... его заставили он выпил, глаза стали белые-белые. Его послали в бой — и его убили в первый же день. Пацан замолчал. Плечи его затряслись. Он не плакал — видно, слёзы к ончились давно просто сидел и дрожал. — Вот суки, — тихо сказал Жека. — Детей наркотой накачивают. — А американцы эти, — спросил Влад, — они какие? Белые, чёрные? — И те, и те. Один высокий, чёрный, с вот такой штукой на голове, — Аслан показал на лоб. — Бандана, да. И ещё белые, с бородами. Но у них оружие другое. Не как у вас. И форма старая. Как в кино про Вьетнам показывают. Зуев и Ковальчук переглянулись. — Всё ясно, — сказал командир. — Советники. ЦРУ, мать их. — Откуда они здесь? — спросил Влад. — А ты как думаешь? — усмехнулся Ковальчук. — Исламский мир под боком у Союза, война, бардак... Им только того и надо. Чтоб мы тут кровью умылись. Зуев поднялся, отряхнул колени. — Пацана не трогать. Накормить, запереть отдельно. Сдадим контрразведке, пусть сами разбираются. Но информацию я передам наверх. Это уже не просто боевики. Это, мать его, интернационал. Когда Аслана уводили, он вдруг обернулся ко мне и сказал: — Ты... ты похож на моего брата. Его тоже убили. Только не русские — моджахеды. Они сказали, что он струсил. Я не хочу больше воевать. Можно мне домой? Мне не нашлось слов, чтобы ответить Аслана увели. Я долго стоял в подвале, глядя на пустой стул. Вот он — враг. Шестнадцать лет. Загнанный в ополчение пропагандой и страхом. Его брата убили свои же. Его друга накачали наркотой и бросили под пули. А теперь он просится домой. И я, советский солдат, должен его охранять. Потому что он — военнопленный. Потому что есть правила. Даже здесь, в аду, где правила нарушают все. «Может, в этом и есть разница между нами и ими?» — подумал я тогда. И сам себе не ответил. Дежурить на кладбище ночью — то ещё удовольствие. Ветер воет между крестами, как голодный пёс. Мёрзлая земля хрустит под ногами, и каждый хруст кажется шагом противника. Я стоял, вжавшись спиной в холодный гранит надгробия, и всматривался в темноту. Где-то там, за оврагом, горели костры боевиков. Слышались обрывки гортанной речи, смех, иногда — выстрелы в воздух. Они не боялись. Они были у себя дома. А мы — чужаки, зарывшиеся в чужую мёрзлую землю, среди чужих могил. Я думал о доме. О маме. О Лиде. Вспоминал августовский закат на озере — тёплый, ласковый, совсем из другой жизни. Думал о том, увижу ли их снова. И гнал эти мысли подальше. В бою нельзя думать о тех, кто ждёт. В бою можно думать только о том, кто рядом. На четвертый день сняли вражеского командира это был даже не бой — так, перестрелка на дальних подступах. Противник выдвинул группу для разведки боем, и один из них, с бородой и в хорошей разгрузке, слишком долго стоял на месте, разглядывая позиции в бинокль. Аркаша заметил его, прицелился, выдохнул — и нажал на спуск. Пуля вошла точно в голову. Бородач упал как подкошенный. — Есть, — тихо сказал Аркаша. — Красава, — отозвался Жека. — Полковника, что ли, снял? — Да хрен его знает. Но разгрузка у него была хорошая. Атака в тот день захлебнулась. Видимо, без командира боевики не рискнули лезть напролом. На пятый день пришло подкрепление но это были не те, кого мы ждали. Не регулярная армия сводный отряд из десантников и морской пехоты — человек сорок, но злых, свежих, с «Утёсами» и «Шмелями». Они ударили с тыла, смяли позиции противника и пробили коридор и вскоре подошли свои на БТР и БМП. Я сидел на броне одного из БТРов и курил. Рядом сидел Жека с перевязанной рукой. Аркаша стоял чуть поодаль, глядя на дымящиеся развалины пригорода. После деблокады и короткого отдыха нас не отправили домой. Даже не отправили в нормальный тыл. Штаб, перетряхивая карты и сводки, обнаружил несколько «серых дыр» — районов, которые формально считались зачищенными, но фактически там не ступала нога советского солдата уже недели две. Командование не хотело, чтобы эти дыры превратились в новые гнёзда боевиков, через которые те могли бы перегруппироваться и ударить в спину наступающим частям. Так наша рота получила новый приказ: выдвинуться в пригородный район Гудермеса, обозначенный на картах как «промзона-семь», и установить там постоянное присутствие. Занять позиции, организовать блокпост, провести разведку местности докладывать обо всём подозрительном. — Серые дыры, блин, — ворчал Жека, пока мы тряслись в кузове Урала. — Сначала нас перемалывают в фарш в Степном, потом добавляют в школе а теперь, когда от роты осталось 70 с щемто человека и нас посылают латать какие-то картографические оплошности. Чувствую себя заплаткой на заднице войны. — Не ной, — Дима, сидевший напротив, даже не открыл глаз. — Заплатка — тоже работа. Тем более, по данным разведки, в этом районе боевиков почти нет. Так, остатки. — Почти нет, — передразнил его Жека. — Я это «почти» уже слышал в Степном. Тоже говорили: «Там несерьёзно, так, пара десятков духов». А потом на нас навалилось две тысячи рыл. Так что я в это «почти» не верю. Я молча слушал их перепалку, прижимая к себе автомат. Холод стоял собачий. Декабрь в Чечне — это не московский декабрь с пушистым снежком и гирляндами. Это ветер, который пробирает до костей, даже сквозь ватник и бронежилет. Это грязь, которая замерзает буграми и рвёт подошвы берцев. Это небо, вечно затянутое серой пеленой, из которой сыплет то ли снег, то ли ледяная крупа. Аркаша дремал сидя как у него это получилось я хрен знаю. Сам он стал молчаливее меньше задавал глупых вопросов. Но в глазах у него поселилось что-то такое, чего раньше не было, — спокойная, усталая готовность. Он перестал бояться. Или просто устал бояться. Промзона-семь оказалась мрачным местом. Заброшенные цеха, ржавые остовы станков, горы строительного мусора. Несколько полуразрушенных административных зданий, склады с выбитыми окнами, пустая эстакада. В центре — длинное приземистое здание бывшего заводоуправления, которое мы и определили под штаб и казарму. Место было тихое. Слишком тихое. Такая тишина обычно не предвещает ничего хорошего. Первые два дня прошли спокойно. Мы обживали позиции: укрепили окна мешками с песком, расчистили подвал под укрытие на случай обстрела, наладили связь со штабом. Местные жители, редкие и осторожные, попадались на глаза нечасто в основном просили еды и медицину ну и мы довали ох Дудаев ну ты независимую Ичкерию Впрочем, чего ещё ждать от человека, который вместе с Грачёвым больше языком молол, чем делом занимался. Два сапога пара: один — генерал-краснобай, второй — бывший советский генерал-краснобай. Восстание, правда, всё равно получилось неожиданным — никто не думал, что от слов они так быстро перейдут к стрельбе. Но когда перешли, бардак вышел знатный. И расхлёбывать его пришлось нам. На третий день начались странности. Сначала ночной дозор доложил о движении в дальней лесополосе. Какие-то тени, огни. Но когда туда выслали разведгруппу, ничего не нашли — только свежие следы колёс и окурки. Странные окурки: табак был не местный, а какой-то светлый, с непривычным запахом. — Не похоже на духов, — сказал Дима, вертя окурок в пальцах. — У них табак чёрный, крепкий. А это какая-то трава. И фильтр не такой. — Может, контрабанда? — предположил я. — Может, — он пожал плечами и бросил окурок в костёр. — Но чует моя задница, что здесь что-то нечисто. На следующий день случилось то, что мы потом долго вспоминали со смехом пополам с недоумением. Ближе к полудню наблюдатель на вышке Саша Синицын, парень с отличным зрением и вечно красным от мороза носом — передал по рации взволнованным голосом: — Товарищ капитан тут... это... люди. Какие-то идут с белым флагом. Одетые странно. И оружие у них... не как у духов. Зуев так сказать материализовавшись у рации коротко бросил: — Всем оставаться на позициях. Без команды не стрелять. Ковальчук бери трёх бойцов и проверь кто это такие — Так точно товарищ капитан. И он обратился к нам — Козлов, Радьев, Ухов— со мной. Встретим гостей. По разбитой дороге, подняв руки и держа над головой какую-то грязную тряпку, которую можно было принять за белый флаг только при очень большом воображении, шли пятеро. Они были одеты в камуфляж, но не наш — какой-то странный, с крупными пятнами, песочного оттенка. Разгрузки другие. Каски другие. Оружие — ну автоматы но не наши «калаши». М-16 я узнал их по картинкам из учебки. — Твою мать, — выдохнул Жека. — Это чё, американцы? — Похоже на то, — тихо ответил Ковальчук — как Аслан и говорил. Пятеро подошли ближе. Тот, что шёл впереди — высокий, с обветренным лицом и светлыми, почти белыми усами, — остановился в десяти метрах от блокпоста и заговорил. По-русски ломано с чудовищным акцентом. — Не ктрелэхт! Ми сдаёкся! Ми не храги! Погалуйста, не увилайте нас! Повисла пауза. Мы переглянулись. — Ты глянь, — хмыкнул Дима. — Не враги они а чего тогда с оружием? — Оружие на землю! — скомандовал Ковальчук. — Медленно! И руки за голову! Американцы подчинились с такой поспешностью, что стало ясно: они не просто напуганы. Они в ужасе. Их винтовки полетели на землю, руки взметнулись вверх. Тот, что говорил, продолжал, запинаясь: — Мы — гражданские специалисты! Консультанты! Мы не воюем! Нас послали помогать... местным... обучать... Но мы не хотим умирать! Пожалуйста, примите нашу капитуляцию! Их обыскали, связали руки пластиковыми хомутами и отвели в подвал заводоуправления — единственное место, которое можно было использовать как временную гауптвахту. Пятеро пленных сидели на ящиках, дрожа то ли от холода, то ли от страха, и смотрели на нас, как кролики на удава. Допрос начался немедленно Зуев взяв с собой меня как свидетеля и Жеку — Итак, — начал он, усаживаясь на перевёрнутый ящик напротив пленных. — Давайте по порядку. Кто вы такие? Откуда? Что здесь делаете? И, главное, почему сдаётесь? Усатый, которого, как выяснилось, звали Майкл Бернс, заговорил. Его рассказ был настолько диким, что мы несколько раз переглядывались, не веря ушам. Они были американцами. Группа военных советников, присланных для обучения местных «оппозиционных сил». Он тщательно избегал слова «боевики», но мы-то поняли. Их было пятнадцать человек, разбитых на три мобильные группы. Они работали в этом районе уже месяц: тренировали местных, координировали поставки оружия, собирали разведданные — Всё. Всё пошло не так. Сначала мы услышали, что Советы разгромили два батальона в Степном. Мы думали — локальный успех. Потом — Центр города. Мы думали — совпадение. Но потом... потом начали приходить донесения. Советские танки идут через Шатой Советская пехота зачищает район за районом. Целая бригада, обученная нами, была уничтожена за две недели. Две недели! Мы думали, что здесь будет лёгкая прогулка а здесь... здесь настоящая Красная армия! Он произнёс «Красная армия» с таким священным ужасом, будто это были не мы, измотанные, голодные и замёрзшие, а призраки Второй мировой, восставшие из могил. — Наши местные контакты разбежались, — продолжил Бернс. — Те, кто не разбежался, были убиты. Мы остались одни, без связи, без припасов. А потом пришли вы. И мы поняли — это конец. Мы видели, как вы воюете. Мы слышали истории от выживших. Советы не берут пленных. Советы идут до конца. Советы... — Стоп, — прервал его Зуев. — Это кто вам сказал, что мы не берём пленных? — Из ЦРУ они говорили, что советский спецназ пленных не оставляет. Что вы расстреливаете всех на месте. Что... Жека не выдержал и заржал. Громко, в голос, хлопая себя по коленям. — Ну ни хрена себе! Вы слышали? Мы, оказывается, монстры! Кровожадные варвары! Не берём пленных! — Он обернулся ко мне. — Владос, ты это слышал? Мы, блин, легенда ужаса для американских военных! Нас боятся до усрачки! — Жека, заткнись, — поморщился Завьялов, но я видел, что он сам едва сдерживает улыбку. — Продолжайте, Бернс. Бернс сглотнул. — Нам сказали, что вы — армия дьявола. Что вы не знаете пощады. Что вы сжигаете деревни и убиваете всех, кто попадается на пути. Наши парни... они начали паниковать. Трое дезертировали. Ещё двое подорвались на собственных минах, когда пытались уйти через горы. Остальные... — он обвёл рукой подвал. — Мы здесь. Мы решили, что лучше сдаться, чем умирать. Вы — страшные люди. Но, может быть, вы не убиваете тех, кто сдаётся добровольно? Зуев долго смотрел на него. Потом вздохнул, снял шапку-балаклаву и потёр лоб. — Значит, так, Бернс. Я не знаю, кто вам рассказывал эти сказки про «армию дьявола», но вы, похоже, насмотрелись голливудских фильмов и начитались дешёвых пропагандистских комиксов. Мы — регулярная армия Союза Советских Социалистических Республик. Мы соблюдаем международные конвенции о военнопленных. Мы не расстреливаем пленных. Мы не сжигаем деревни. И мы не убиваем тех, кто сдаётся. Так что можете выдохнуть. Вы в плену, с вами будут обращаться по закону. Когда сможем — передадим в тыл для официального допроса и оформления. Бернс, слушая его, медленно менялся в лице. Ужас уступал место недоверию, недоверие — облегчению. Он оглянулся на своих товарищей, что-то быстро сказал по-английски. Те закивали, зашептались. Один из них, самый молодой, кажется, заплакал. — Господи, — выдохнул Бернс, поворачиваясь к Зуеву. — Так вы... вы не убьёте нас? — Нет. — И пытать не будете? — Нет. — И... — он запнулся, будто не мог поверить в то, что собирался сказать, — и вы нас накормите? Зуев переглянулся с нами Жека фыркнул я пожал плечами. — Накормим, — сказал командир. — Сухпай, горячий чай. Сигареты, если курите. Но сначала — подробный рассказ обо всём, что вы здесь делали с именами, явками, паролями, идёт? — Идёт! Идёт! Я всё расскажу! Всё, что знаю! Мы вышли из подвала. Жека тут же закурил, выпуская дым в серое небо. — Ну и дела. Я думал, тут реальные боевики, а тут — кучка перепуганных ковбоев, которые насмотрелись ужастиков про «злых красных». Это ж какой надо быть пропагандой пропитанным, чтобы поверить в такое? — Пропаганда — страшная сила, — заметил Дима, подходя к нам. — Они реально думали, что мы их сожрём. В прямом смысле. Ты видел их лица? Они же белые как мел. — И это нас называют «клюквой»? — хмыкнул я. — Да тут целый компот из паранои и маразма. — Ну, им же хуже, — подытожил Жека. — Сами себя запугали, сами сдались. Зато без боя. Хоть какая-то польза от этого цирка. Допрос продолжался весь вечер. Бернс кололся, как переспелый арбуз. Рассказывал о каналах поставок оружия, о схронах в горах, о системе связи с «кураторами» из-за рубежа. Его информация была настолько подробной, что Зуев немедленно передал её в штаб. Там, судя по тону ответной радиограммы, были крайне удивлены и довольны. Он сдал три схрона с оружием в горных пещерах — координаты, пароли доступа. Рассказал про систему связи: каждый вторник и пятницу они выходили на сеанс с «куратором» через спутниковый передатчик, спрятанный в развалинах старого элеватора. Сдал позывные, частоты, коды экстренной эвакуации. И главное — назвал имя резидента: некто мистер Грин, белый мужчина лет пятидесяти, с тростью и в очках, базировавшийся где-то в Турции. «Я не знаю его настоящего имени, — бормотал Бернс. — Клянусь, не знаю. Он всегда был просто "мистер Грин"». Зуев аккуратно записывал каждое слово. Информация уходила наверх немедленно — и там, судя по радиограмме, за неё ухватились как за золото. — Оказывается, мы не просто серую дыру заткнули, — сказал Завьялов, зачитывая ответ штаба на вечернем построении. — Мы случайно накрыли целую шпионскую сеть. За эту операцию роте объявлена благодарность от командования округа. Американцев завтра передадим «смежникам» — за ними уже вылетели. — Благодарность за то, что мы взяли в плен пятерых перепуганных идиотов, которые сами к нам пришли с поднятыми руками? — уточнил Жека. — Ну, это самая лёгкая благодарность в моей жизни. — Не скажи, — возразил Шевцов, сидевший в углу с кружкой чая. — Эти «перепуганные идиоты» месяц тренировали боевиков, которые потом шли на нас и если бы не их страх перед нами в целом то они бы, возможно, ещё долго нам гадили. А так — мы получили готовый источник информации и кучу компромата. Это стоит благодарности. Ночью я стоял на посту у ворот. Мороз крепчал, небо расчистилось, и над головой проступили звёзды — яркие, колючие, декабрьские. Я думал об американцах. О том, как легко можно превратить врага в монстра, если никогда его не видеть. И о том, как легко этот монстр рассыпается при первом контакте с реальностью. Они боялись нас. Боялись до дрожи. А мы оказались просто солдатами — уставшими, грязными, голодными, но не потерявшими человеческого лица. «Может, в этом и есть главное оружие, — подумал я, глядя на звёзды. — Оставаться людьми, даже когда вокруг ад. Не превращаться в тех демонов, которых рисует вражеская пропаганда. Держать планку». Та ночь многое во мне перевернула. Я вдруг понял: враг — это не всегда тот, кто стреляет в тебя с той стороны. Иногда враг — это тот, кто посылает на смерть других, оставаясь в тылу. Тот, кто накачивает пропагандой, подсаживает на наркоту, раздаёт оружие и исчезает, когда начинается мясорубка. А на передовой остаёмся мы — простые солдаты, русские и чеченцы, американские советники и местные ополченцы. И каждый воюет за что-то своё. За землю. За страх. За деньги. За тех, кто ждёт дома. И только правда — одна на всех, — что война никого не делает лучше. Она просто обнажает то, что в человеке уже было. Утром за американцами прилетел вертолёт. Их погрузили, оформили, передали. Бернс перед тем, как забраться в кабину, обернулся ко мне. — Спасибо, — сказал он тихо. — За то, что не убили. — Сочтёмся, — ответил я. Вертолёт ушёл, подняв тучу снежной пыли. Одиннадцатая рота осталась в серой зоне, чтобы зачистить её до конца. Но этот эпизод запомнился мне навсегда — не как бой, а как урок. Урок о том, что страх искажает реальность сильнее любой лжи. И что иногда победа приходит без единого выстрела — просто потому, что враг уже победил сам себя в собственной голове. А вечером Жека, сидя у печки-буржуйки и помешивая ложкой в котелке с тушёнкой, философски изрёк: — Знаешь, Владос, что я понял за сегодня? Если бы все войны кончались тем, что враг сам приходит сдаваться, потому что насмотрелся ужастиков про нас, — мы бы уже весь мир завоевали. Без единого выстрела. — Ты бы этого хотел? — спросил Дима. — Нет, — Жека покачал головой. — Скучно. И трофеев не наберёшь. Мы засмеялись. И смех этот, в промёрзшем подвале, среди руин чужой войны, был, наверное, самой большой нашей победой. А ближе к середине декабря нас вывели из Гудермеса в тыл на ротацию под Моздоком — зализать раны, получить пополнение, привести себя в порядок. После двух недель непрерывных боёв даже грязная казарма с печкой-буржуйкой казалась раем. Мы отъедались, отсыпались, чистили оружие и понемногу приходили в себя. Я как раз драил автомат, когда к расположению подкатили два микроавтобуса с надписью «Телевидение. 1-й канал». — Пресса, — хмыкнул Жека, сплёвывая на землю. — Сейчас опять снимут нас героями, а потом в Москве будут кофе пить и рассуждать о войне. Ну-ну. Корреспондентов было человек десять. Они высыпали из машин, озираясь с тем особым выражением, которое бывает у людей, впервые оказавшихся «за ленточкой», — смесь любопытства, испуга и желания показать себя бывалыми. Оператор уже настраивал камеру, кто-то щёлкал фотоаппаратом, а ведущий, бодрый мужик в новенькой, прямо со склада, штормовке, что-то уточнял у нашего замполита. Я поднял голову — и перестал дышать. Среди группы стояла девушка. Светлые волосы, забранные в тот самый простой хвост. Те же серые глаза, которые снились мне каждую ночь в окопах. Лида. Она держала в руках блокнот и диктофон, и вид у неё был сосредоточенный и немного испуганный — как у любого нормального человека, впервые попавшего на войну. — Владос, ты чего? — спросил Дима, заметив моё оцепенение. Я не ответил. Я просто поднялся и пошёл к ней. Автомат со стуком упал на землю, но я этого даже не заметил. Она в этот момент что-то записывала со слов нашего командира, и когда подняла голову и увидела меня, её лицо изменилось. Сначала — недоверие, узнавание, а потом — шок. Она смотрела на меня так, будто увидела призрак. А я и был призраком. За эти два месяца я изменился. Не только внутри — снаружи тоже. Потом, глядя в зеркало, я сам себя не всегда узнавал. Поседел — не весь, но на висках появилась седина, которую в двадцать лет не ждёшь. А на правой стороне лица, от носа к щеке, зарубцевался шрам — память о том осколке на кладбище. Шрам кривоватый, похожий на ухмылку, которая застыла навсегда. Кто-то из ребят даже пошутил: «Теперь ты вечно улыбаешься, Козлов». Смешно. Только улыбка эта ничего весёлого не значила. — Влад?.. — голос у неё дрогнул. Диктофон выпал из рук, но она даже не заметила. — Это ты?.. — Я, Лида, — сказал я. Голос у меня тоже стал другим — глуше, хриплее. — Я. Она подошла ближе, вглядываясь в моё лицо, в этот дурацкий шрам, в седину. Её пальцы дрожали, когда она коснулась моей щеки. Я перехватил её руку и прижал к губам. От её ладони пахло бумагой и типографской краской — запах мирной жизни, от которого я уже отвык. — Ты... Ты совсем другой, — выдохнула она. — Я тебя не сразу узнала. Шрам... Ты седой. — Это ерунда, — сказал я. — Главное, что живой. И тут её прорвало. Она уткнулась лицом мне в грудь и заплакала — так, как плакала на перроне в августе. Только теперь она не сдерживалась. Плечи тряслись, она что-то шептала мне в пропахшую потом и порохом гимнастёрку, а я гладил её по голове и чувствовал, как внутри что-то медленно оттаивает. — Ты обещал вернуться, — проговорила она сквозь слёзы. — Помнишь? Обещал. — Помню, — сказал я. — И я вернусь. Я же обещал. Мы стояли так, наверное, целую минуту. А потом я услышал сзади голос Жеки: — Так, мужики, не смотрим! Это личное. И вообще, отставить пялиться, у нас тут пресса! А ну, оператор, давай лучше меня сними, я тебе про нашу роту расскажу — такой материал будет, весь эфир порвёшь. Оператор, мужик с бородой и красными от недосыпа глазами, усмехнулся и послушно повернул камеру в его сторону. А я был благодарен Жеке за этот момент. Он умел разрядить обстановку. Потом Лида отстранилась, вытерла слёзы, попыталась улыбнуться. Улыбка получилась дрожащей, но настоящей. — Значит, это твоя рота? — спросила она, пытаясь взять себя в руки. — Та самая, из сводок? 11-я? — Она самая. — Я вызвалась ехать в командировку, — сказала она. — Практика. Сказали, нужны журналисты для репортажа о буднях армии. Я и подумала: вдруг... вдруг я тебя найду. Или хотя бы узнаю что-то. — Нашла, — сказал я. — И узнала больше, чем хотела, наверное. Она посмотрела мне в глаза: — Ты жив. Это главное. Всё остальное — неважно. В тот день мы проговорили до темноты. Точнее, говорила в основном она — про Москву, про учёбу, про дом. А я просто слушал. Её голос был для меня лучшей музыкой, голосом из той, другой жизни, которая всё ещё ждала меня. А когда журналисты уезжали, Лида на прощание сунула мне в руку маленький бумажный пакетик. Я развернул его уже потом, в казарме. Там были домашние пирожки с капустой — ещё тёплые, — и короткая записка: «Возвращайся. Я жду». Я съел пирожки, поделившись с Жекой и Димой, а записку спрятал в нагрудный карман, туда же, где лежала фотография с алой лентой. И впервые за долгое время подумал, что, может быть, у этой проклятой войны всё-таки будет конец. А в генштаб раздуплилисьти начали нормально командовать ну и отпраздновали новый год а под нёс очень черный сюрприз... Ещё тогда , когда нас вывели в тыл... Я смотрел на серое небо, и на мгновение мне показалось, что среди туч мелькнула какая-то тень, слишком быстрая и алая для заката. Списал это тогда я на усталость. Зря так тогда подумал. Потом , 4 января , недалеко от вокзала в Грозном была найдена неизвестная арка, выполненная в древнеримском или греческом стиле , и оттуда выползли демоны , а потом, как мы узнали, — Гримм. Из тех , кто был на вокзале , осталось в живых всего-то четыре человека с командиром под позывным Ворон , — они сами удивились , что остались только они. Дальше до середины февраля Гримм теснили нас , но потом мы начали отбивать утерянные позиции , пока не добрались до той Арки.