Сосед по обмену

      Утро наступает стремительно, вырывая из сна острой болью в спине, ледяными дуновениями сквозняка по замерзшим ногам и острыми иголочками на кончиках пальцев. С этим приходит головная боль, что давит сто тонным прессом на виски. Малинин неловко пытается двинуться, но не чувствует под собой привычного продавленного матраса. Под ним жёсткий линолеум и, что удивляет сильнее, пышущее жаром, несмотря на осеннюю прохладу, тело.       С трудом разлепив глаза, в уголках которых скопилась липкая грязь, Илья с трудом моргает. Мир перед ним плывёт в тумане, но даже в этой мутной картине тяжело не узнать тонкие черты чужого лица. Рот, и без того сухой, осушается окончательно. Пётр с чуть нахмуренными бровями, лёжа на холодном полу, мирно сопит, прижатый телом Малинина. Будь здесь Дикиджи, он определённо выдал бы с десяток остроумных шуток об этой сумасшедшей картине.       Хуже всего то, что Илья совершенно не помнит, как он оказался здесь. Сознание выдаёт последние кадры из тёмного подвала: звон маленьких бутылочек, обжигающе-горькая жидкость на языке и металл ключа во рту. А дальше пусто. Совершенно. Как он оказался в спальне на третьем этаже? Почему он спал на полу? А что важнее всего, почему Петя тут же?       Дымка перед глазами рассеивается, и Илья разглядывает рассыпавшиеся по полу тёмные локоны, небрежно спутанные. Хочется запустить в них пальцы, распутать узелки, почувствовать шелк кожей, пока предмет воздыхания не замечает. Но Малинин даже потянуться не успевает, когда острый приступ тошноты сжимает желудок и на горло давить начинает. Он, неловко перекатываясь по полу, встаёт сначала на четвереньки, а после с трудом на ноги поднимается и бежит в туалет.       Этот хаос вокруг наконец будит и Гуменника. Он криво потягивается и перебирается на кровать. Матрас мягко проминается под ним, заставляя мышцы напомнить о неудобной позе для сна. “Засыпать так было глупо”, – крутится в сонном сознании и Пётр с этими словами согласен отчасти. Но после, вспоминая приключения в свете слабого ночника, он решает, что, на самом деле, всё было не зря.       Воспоминания приятно мелькают перед глазами. Смущённый Малинин, что с трудом обдумывает слова Петра. На алом лице Ильи неверие и что-то похожее на радость. С таким Малининым, кажется, легче. Он не старается сбежать, отвести глаза или отшутиться. Он наконец принимает слова и намеки всерьёз.       Пальцы сами тянутся к волосам, зарываясь в тёмные пряди. Желания привычно затянуть их резинкой не возникает. Илье так больше нравится, а Пете, по большому счету, не особо важно – собраны его волосы или нет. Иногда, когда пряди не падают на глаза, это добавляет удобства, но не критично.       Глупая улыбка сама собой появляется на сонном лице. Губы горят ночным поцелуем с привкусом алкоголя и чужого тепла. Он помнит пальцы, что впивались в его плечи. Помнит блестящие в ночи глаза, смотрящие с немой мольбой. Такие, какими он мечтал увидеть их давно.       Пётр знал, что не силён во флирте, но оказалось, что он первый с конца в этом рейтинге романтических взаимодействий. Он делал всё, как по методичке: неоднозначные шутки, касания невзначай, комплименты практически в лоб. Но Илья, кажется, всего этого не видел. Даже забавно, что храбрость во второкурснике проснулась лишь под значительной дозой спиртного.       Дверь в комнату скрипит и в проёме появляется измученное лицо Малинина. Он бледный, как бумага, и щурится от проникающих в комнату солнечных лучей. Петя смотрит на это с досадой и, с трудом поднявшись с постели, достаёт из небольшого холодильника холодную и очень солёную минералку, тут же протягивая бутылку в чужие руки.       Илья же прожигает взглядом пол и не глядя протягивает руку за напитком. От случайного касания кожа к коже по спине пробегает ток, и он роняет бутылку на пол. Внутри пузырьки газа образуют бушующий ураган. Если открыть её сейчас, минеральная вода окатит обоих фонтаном.       – Илюш, ты в порядке? – и снова от этого обращения внутри Малинина что-то с болью сжимается.       – I’m not okay, – бубнит он себе под нос, не отрывая взгляд от бутылки на полу. – Совершенно not okay.       – Это похмелье, – виновато улыбается и шаг вперёд делает. – Сейчас с минералкой решим. Хочешь поговорить?       – Я не готов right now.       Петя не напирает. Просто поднимает бутылку и начинает аккуратно, небольшими порциями, выпускать из бутылки бушующий газ. Илья садится на свою кровать и растирает ладонями лицо и затёкшую шею.       – Что было вчера? – первым подаёт голос Малинин, чуть придя в себя. – Я помню подвал, а дальше – пустота. И утро. Прости. Я не знаю, что произошло ночью, но прости, если что-то пошло не так.       Он не помнит? Гуменник теряет бдительность и несколько солёных капель пачкают руки и футболку. Как Илья мог всё забыть? Всё, ради чего затевался вчерашний вечер, прошло впустую?       – Я пойму, если тебе неприятно будет contact with me и всё такое, – он произносит это сквозь зубы, с трудом, нехотя. – Пока перенесу вещи к Андрею, а потом придумаю что-нибудь.       – Что? – Гуменник искренне не понимает, что сейчас происходит.       Он подходит и без спроса садится на чужую кровать, касаясь собственным бедром чужого. Смотрит, как Илья нервно кусает губы и теребит сухую кожу у ногтей. Он походит на забитого в угол зверя, над которым возвышается охотник. Петя этим охотником быть не хочет. Он аккуратно касается чужого плеча, прося повернуться. Илья мелко дрожит и несмело поворачивает голову, но старательно уходит от чужого взгляда.       Петя слишком близко. Во рту пустыня, а в горле ком. Малинин так сильно хочет коснуться сам, но страх внутренний сильнее желания. Он боится быть отвергнутым настолько, что предпочитает тонуть в чувствах. Вдыхать запах чужого шампуня с легким шлейфом чего-то алкогольно-сладкого и терять себя на грани разрывающей голову боли.       И вот в лёгких пропадает последний кислород. Понимание приходит позже, когда горячий язык лижет сухие, потерявшие цвет губы. Илья глаза распахивает и видит перед собой трепещущие тёмные ресницы, обрамляющие зелёные глаза, выглядящие почти карими в тени.       Он отвечает не сразу. Не верит в реальность этого до последнего, но всё же подаётся вперёд. Даже если всё это сон – он возьмёт от него максимум. Малинин приоткрывает рот и старается подстроиться под заданный ритм. Выходит плохо, неловко, а дыхание сбивается предательски быстро, так, что приходится оторваться, чтобы ухватить крохи кислорода.       – What? – единственное, что может сказать, хватая ртом воздух.       – Напоминание, – видя непонимание в голубых глаза, Петя продолжает. – О вчерашнем вечере.       Цвет вновь возвращается на чужое лицо смущённым румянцем.       – Мы, – произносит он с паузами, в которые можно вставить с десяток слов, – kissed?       – Да, целовались, – в зелёных глазах появляются хитрые искорки. – Ты первый начал.       – I'm so ashamed, – Илья пополам сгибается, прячась в собственных дрожащих коленях.       – А ещё сказал, что тебе нравятся мои волосы, – на этих словах губы изгибаются в ухмылке беззлобной. Может, чуть издевательской.       – Замолчи, – бубнит Малинин откуда-то снизу.       – Выпей лучше, – Гуменник постукивает горлышком бутылки по чужому плечу. – Легче станет.       – Нет, – продолжает бубнить себе в колени Илья.       – Давай, поднимайся, герой-любовник, – смеётся Пётр, поглаживая выступающие лопатки. – Пока тебя снова полоскать не начало. Пей. И я не против.       – Не против чего? – не поднимаясь, но повернув голову, спрашивает Илья тихо.       – Если у тебя вновь будет настроение лезть целоваться, – Петя голову назад запрокидывает и сверлит взглядом неровный потолок. – Я не против.       Илья всё же принимает бутылку и, незаметно для себя, осушает её наполовину. Обдумывать чужие слова тяжело, но необходимо. Петя сказал то, что Илья услышал? И это всё реально? Малинин незаметно щиплет себя за ногу и понимает, что это всё же не сон.       – Ты не смеёшься надо мной? – он искоса наблюдает за тем, как Петя забирается на кровать.       Он скрещивает свои длинные ноги так, что подтянутые мышцы под тонкой кожей выгодно выделяются. Петя упирается острыми локтями в колени и кладёт лицо на ладони, забавно сминая щёки.       – Малинин, мозги мне с утра не делай, – устало произносит. – Слишком много вопросов для того, кто это начал.       – Что?       – Интеграл через плечо, – фыркает и чуть покачивается вперёд.       – А я могу? – несмело взгляд поднимает, встречаясь с глазами зелёными.       – Можешь.       Со стороны Малинин выглядит до смешного нелепо. Он быстро сам на кровать забирается и поджимает под себя ноги, усаживаясь на пятки, а руки укладывает на колени. Он сжимает губы нерешительно, но Петя не торопит. Сегодня выходной, а значит торопиться им некуда. Гуменник позволяет Илье сделать этот шаг осознанно. Только наблюдает за неловкими движениями и предательски краснеющим лицом.       Илья приближается несмело, без того напора прошлой ночи. Он вытягивает губы и тянется вперёд. Когда между соседями практически не остаётся расстояния, Петя позволяет себе направить: мягко касается чужой челюсти и чуть наклоняет голову, чтобы они не столкнулись носами.       Несмотря на никуда не девшуюся сухость и горечь во рту, этот поцелуй кажется благословением. Петя позволяет Илье вести, менять темп и наслаждаться процессом. Внутри стена, что была выстроена разбитым сердцем, даёт трещины, открывая мягкое нутро.       Губы Петра сухие, но мягкие и сладкие, как печёное яблоко. Ими хочется наслаждаться. Руки, до этого покорно сложенные на коленях, теперь тянутся к чужому телу. Также несмело, аккуратно, едва касаясь, он кончиками пальцев проходится по ткани футболки, под которой скрываются расслабленные плечи и крепкие руки. Илья вжимается губами сильнее, и руки его скользят по ключицам к груди, рёбрам, талии. Когда, в порыве нахлынувшего чувства, руки скользят под футболку, по телу Малинина проходится разряд тока.       Он отрывается испуганно. Пётр перед ним, как с картины – растрепавшиеся, чуть намокшие у корней волосы, алые пухлые губы приоткрыты и блестят в утреннем свете, как спелая вишня. Илья не хочет думать о том, как он сам выглядит сейчас.       – Ну как? – шепчет Гуменник, смотря из-под прикрытых век.       – It was so good, – произносит неровно, касаясь губ кончиками пальцев.       – Мне тоже понравилось, – откидывается назад, упираясь руками в постель. – Можем как-нибудь повторить. И то последнее тоже. Знаешь, можешь не останавливаться. Я скажу, если что-то не так.       Голубые глаза неотрывно смотрят прямо на Гуменника. Тот смотрит в ответ, но без волнения. Будто всё так, как и должно быть. И Илья ему, кажется верит. Губы, до этого нервно поджатые, расслабляются и в довольной улыбке расплываются. Малинин подаётся вперёд и подползает, подобно коту, к чужим коленям.       – Что-то хочешь? – хмыкает Петя, заметно наслаждаясь картиной.       – Yes, – по-прежнему смущённо, но уже более открыто отвечает. – Хочу.       – И чего же? – наблюдает за тем, как Малинин приближается. – Не-а, сначала скажи.       – Хочу kiss you again, – оказывается у самого лица Гуменника и шепчет прямо в губы. – And more.       – And more, значит? – Петя от чужих губ уворачивается игриво. – А ты настойчивее, чем пять минут назад.       – Sorry?       Он опять всё испортил. Снова. Доверился, чтобы получить пощёчину. В уголках глаз стремительно скапливается влага. Илья тихо шмыгает носом и отворачивается, отстраняясь. Всё кончено.       – Да Господи, – Петя вперёд подаётся и сгребает Илью в объятия. – Ты совершенно не понимаешь шуток, ты знал? И флирт, к слову, тоже.       – You're asshole, – он шипит, вырываясь, вертясь, но в итоге оказывается прижатым к чужой груди. – И шутки у тебя тупые.       – Знаю, – укладывает подбородок на чужую взъерошенную макушку. – Это мой любимый вид шуток. Извиняться не буду.       Лёгкий поцелуй в макушку значительно скрашивает недовольство Малинина. Он по-прежнему чувствует внутри горечь собственных мыслей, пожирающих всё разумное внутри, но, кажется, становится чуть легче. Совсем каплю, наверное.       – Отпусти, мне жарко, – бубнит скорее ради проформы.       – Нет, – и в очередной раз клюёт его в макушку.       Дверь открывается неожиданно, заставляя Малинина дёрнуться. Петя же сидит также спокойно, как и всегда. Довольная, но по-прежнему сонная, улыбка Дикиджи озаряет небольшую комнату.       – О, я не помешал? – потягивается он, подходя к холодильнику и выуживая из него баночку газировки.       – Помешал, – Гуменник отвечает первым, и Илья чувствует, как руки, что его держат, сжимаются сильнее.       – Я старался, – щелчок алюминия и звук лопающихся пузырьков раздаются в тишине. – Я чего пришёл. Петруччо, одолжи ноут, мой, кажется, совсем крякнулся.       – В рюкзаке возьми и проваливай.       – Ты злой какой-то, – фыркает, пока шарится в чужой сумке. – Этот твой Илюша на тебя плохо влияет.       – I’m here, вообще-то, – расхрабрившись, подаёт голос Илья.       – Да я пока не слепой, Малинин, – посмеивается. – Вижу того, кто украл моего лучшего друга. А, вот и зарядка. Я пошёл. Совет вам да любовь, или как у вас там говорится.       – Иди, – Пётр отрывает от Ильи одну руку, чтобы указать другу на дверь.       – Я-то пойду, а вы дверь закрывать научитесь.       Он подхватывает начатую баночку, ноутбук с проводами и покидает комнату. Наконец наступает тишина. Илья предпочитает забыть о визите соседа, как о страшном сне. Но они с Петей обязательно обсудят, как много знает Влад обо всём, что происходит.       – На чём мы остановились? – Гуменник наклоняется и мягко касается губами где-то рядом с ухом.       – На том, что мне жарко, – Илья под касания подставляется, стараясь быть ближе.       – Можешь снять футболку, – мочку уха прикусывает, заставляя Малинина тяжело выдохнуть.       Руки, покоившиеся на теле, мягко, но настойчиво скользят под футболку, касаясь напряженного живота. Пальцы ласкают бархатную кожу, неумолимо задирая ткань всё выше. Рёбра обдаёт прохладный воздух, создавая контраст с жаром тела. Илья губу закусывает, когда Петя случайно, а может и осознанно, задевает розовый сосок, уже заметно твердый от напряжения.       Пётр замечает всё, каждую реакцию чужого тела на его действия. То, как Илья вжимается затылком в его плечо, подставляя тело под ласки, как шумно дышит у самого его уха, опаляя кожу. Это дурманяще хорошо.       Футболка, собранная к шее, с легкостью слетает с чужого тела. Теперь Илья чувствует себя таким открытым, уязвимым, но это чувство приносит неожиданное удовольствие. Щёки алеют с новой силой, когда Пётр втягивает тонкую кожу на шее губами, оставляя за собой наливающийся кровью след. Воздух покидает лёгкие, когда он оставляет второй такой же рядом.       – Петя, – протяжное имя срывается с губ.       – М? – тянет без слов.       – Я не…       – Хочешь остановиться? – Гуменник отрывается, стараясь взглянуть на чужое лицо.       – No, – вырывается как-то слишком резко. – Не надо.       – Тогда посмотри на меня.       Илья поворачивает голову на голос, а после и в объятиях чужих разворачивается, укладываясь на чужую грудь. Длинные ресницы трепещут, а грудь вздымается от глубоких вздохов, не позволяя Гуменнику оторваться от представленной картины. Его сосед оказался даже лучше, чем Пётр представлял.       Малинин целует первым. В это он вкладывает всё, что копил внутри все эти недели: неуверенность, боль, тепло, желание. Он зарывается в чужие волосы так, как хотел. Целует, как хотел. Жмётся всем телом. Как хотел. Как хочет. Как будет хотеть.       От этого внутри взрываются фейерверки. Желудок сжимается не то от переизбытка чувств, не то от выпитого прошлым вечером алкоголя. Становится дурно и перед глазами плывёт. Малинин отрывается и тяжело дышит, нависая над Гуменником. Если Пётр не шутил и вправду позволит ему всё, они обязательно успеют исследовать каждый сантиметр их тел. А если нет, то Илья позорно сбежит домой, так и не закончив семестр. В любом случае, сейчас он на чужую грудь валится обессиленно и надеется, что впереди у них ещё будут дни вместе. Кожа к коже. Сердце к сердцу.