Туда, где солнце холодных казарм

      Кэйа бредет по тихим коридорам казарм, стараясь не нарушать рыцарский покой. Он выпил достаточно много, чтобы помнить о том, чем займется вечером, и недостаточно много, чтобы  забыть события минувших дней.       Он старался уснуть в одиночку, это правда. Только когда голова касается подушки – становится невозможно мерзко от себя. Пространство слипается в огромный ком и Кэйа сам не понимает, как в очередной раз роняет пару слез из-под съехавшей повязки. Холодные пальцы  тянутся смахнуть не прошенные позорные капли, и Альберих в очередной раз понимает – сегодня он снова не уснет. Отправившись в таверну в темную ночь, он снова жалеет, что родился на свет, потому что высокая фигура с огненными волосами за барной стойкой смотрит с прежним отвращением. Бывшего рыцаря не могут растопить ни глупый поверхностный флирт, ни дружеская шутка. Кэйа не просит, чтобы все вернулось так как было раньше. Достаточно просто, чтобы он не смотрел на него так. – Тебе хватит, я закрываю таверну. Уберись с глаз моих. И так каждый его поход в таверну, минимум трижды в неделю, дважды за вечер и всю жизнь со времен смерти старшего Рагнвиндра.       Перед глазами немного плывет и неясно, от выпивки, или от накативших чувств. Снова уличная прохлада, трещащий фонарь под крышей, попавшийся под ноги кот и вот Кэйа снова в этом коридоре. Завтра в дозор, стоило бы выспаться, но он не идет к своей комнате. Ноги волочатся в сторону кабинета магистра. Кэйа знает, что Варка все еще не спит: на волю ночи Джинн оставила магистра с кучей документов. Кэйа тихо стучит в дверь и под «войдите» проскальзывает в кабинет. – Кэйа? Почему не на отбое? – Варка поднимает уставшие глаза от документов и спрашивает так участливо, что Кэйа расхотел здесь находиться. – Снова кошмары?             Этот волк действительно выучил его. Или Кэйа настолько часто заявлялся к нему в подобном состоянии, что уже и не помнит. Он мнется у двери, поджимает губы и уже хочет развернуться и уйти, но пространство и время останавливаются и становятся слишком осязаемым, чтобы так легко в нем проскользнуть.             Варка смотрит на него с очевидным беспокойством, поднимается с кресла и подходит ближе, кладя руки на плечи и немного встряхивая. – Ты снова пьян? – Значит, не в первый раз. Значит, будет проще.  – Я ведь тебя знаю, Альберих, ты просто так ко мне не придешь.             Кэйа в растерянности смотрит на магистра и опускает голову. – Стыдно, да?.. – он переходит на шепот. – Скажешь, что стыдно взрослому проситься спать со старшими?       Варка поднимает бровь, очевидно, в вопросе «с чего ты это взял?» и отводит рыцаря в сторону, усаживая на широкий диван. Отходит недалеко и возвращается с двумя стаканами и бутылкой. – Стыдно пить в одиночку, Кэйа. Это называется «алкоголизм». – Магистр наливает в стаканы по темному напитку и протягивает Кэйе.       Парень морщится, но принимает выпивку. Не «полуденная смерть», конечно, но годится, чтобы не чувствовать позора. Первая бутылка, вторая, третья, и Альберих теряется в мыслях. В голове становится пусто, но он по-прежнему не раскрывает ни одного переживания. Скрытничает так, будто магистр уже давно не догадался о причине тревоги рыцаря. Кэйа не умеет прятать ни влюбленного взгляда, ни тоскующего вздоха. Варка после трагедии был для них как мост, соединяющий огонь и лед, однако, постоянно играть роль спасательного круга он не мог. Длительная экспедиция стерла все труды в перемирии, и все закончилось безвозвратно. – Кэйа.. – Магистр кладет широкую ладонь на худое плечо. – Я могу отправить тебя в Нод-Край. Недолгая экспедиция, чтобы отвлечься, не видеть… – Я хочу видеть. – Кэйа перебивает его и смотрит прямо в глаза магистра и Варка видит, что рыцарь сейчас едва не плачет. – Я хочу видеть его. Хочу слышать любые слова, которые он скажет мне, даже если будет прогонять.       Альберих склоняет голову и прячет лицо в дрожащих руках. Он беспросветно пьян и ему лучше замолчать прямо сейчас? – Он мне нужен, Варка. Я… я… – Признание так и не срывается с губ, потому что плотина сдерживаемых эмоций с треском рушится, показываясь в неудержимом потоке слез. В горле стоит ком, внутренности скручиваются в узел. Даже вдохов становится слишком мало, чтобы продолжать дышать между всхлипами. Варка впервые видит его настолько отчаянным и одиноким. Рыцарь, бесконечно окруженный толпами поклонниц и друзьями, под покровом ночи остается один на один со своими мыслями. На него выпитый алкоголь ни капли не подействовал – не тот уровень. Поэтому он тихо сидит рядом, так по-отцовски поглаживая Альбериха по спине. Замечая, что тот начинает заходиться в истерике он подсаживается ближе и разворачивает Кэйю, прижимая к себе в объятиях.       Альберих цепляется за рубашку магистра как за последнее, что соединит с его потом с реальностью. Кэйа знает, что магистр ничего не скажет на утро, не станет напоминать о минутах слабости и уж точно не пойдет жаловаться Дилюку на такого гостя. Магистр в ответ на всхлипы гладит и перебирает длинные темные волосы рыцаря. Он ничего не может ответить ему. Ничего не может посоветовать. Но он точно будет рядом. Здесь, в кабинете, или в своей спальне, где обычно укладывает Альбериха на кровать после срывов.       Руки на заплаканной рубашке начинают терять силы и опускаться ниже, безвольно падая на диван. Сам Кэйа еще вяло возит носом по груди магистра, периодически что-то нашептывая сам себе. Варке это знать не обязательно, поэтому он и не пытается вслушаться. Очевидно, это слова, которые так и не будут сказаны тому самому важному человеку. Магистр укладывает голову рыцаря на плечо и переворачивает его на диване,  укладывая на подушки. Снимает верхнюю одежду и обувь и накрывает теплым одеялом. Приглушает свет в комнате и садится за стол, пытаясь разобраться в бумагах, но мысли все никак не могут собраться в одну. Варка принимает решение разобраться с этим завтра, а сам снимает ботинки и укладывается рядом на соседний диван. В лунном свете, падающем от окна на диван, где лежит Альберих, он слышит тихое, повторяющееся уже в который раз «прости меня…». Так магистр в который раз задается вопросом: лечит он Кэйю, или калечит? Но пока тот приходит к нему, пока пьет с ним и плачет в плечо, а на утро берет себя в руки и продолжает жить – он продолжит так делать. Но с Дилюком, все-таки, следует поговорить еще раз…