The imperfect omega

      – Хорошего дня! — Феликс склонил голову набок, позволяя утреннему свету подчеркнуть золотистые искры в его волосах. Его улыбка была безупречна — каждый её миллиметр, каждый её изгиб. Он помахал крохотной ладошкой вслед уходящему мужу, замирая в ожидании, но в груди кольнуло знакомым, тупым предчувствием.       Хёнджин, уже в идеально сидящем костюме, даже не обернулся по-настоящему. Сухой кивок, короткий взгляд, скользнувший по нему как по предмету интерьера. Губы едва коснулись щеки — быстро, холодно, формально. Ещё секунда, и дверь щёлкнула замком, отрезая Феликса от мира, в котором он хотя бы пытался существовать.       Феликс замер. Несколько ударов сердца он стоял, глядя на глухую створку двери, а затем шумно выдохнул, позволяя себе то, чего не мог при муже — простонать от отчаяния на весь пустой коридор.       Как же это невыносимо.       Пальцы лихорадочно дернули завязки дурацкого фартука. Тот упал на пол бесформенной тряпкой. Следом полетел аккуратный джемпер, открывая бледную кожу. Босиком, по холодному, обжигающему ступни мрамору, Феликс протопал в гостиную. С размаху, не глядя, он рухнул на кожаный мягкий диван и уставился в белоснежный потолок с лепниной.       Почему никто не предупредил его, что быть омегой — это так сложно?       Точнее быть идеальным омегой.       Он был в новом статусе меньше месяца, а уже хотел завыть в голос, вцепиться зубами в подушку и рвать её в клочья. С малых лет родители вдалбливали это в него, словно молитву — омега должен быть тихим, гибким, послушным инструментом в руках мужа. Спокойным, мудрым, прозрачным. Его место у плиты, а его хобби — уют.       Но сколько бы Феликс ни старался, сколько бы ни улыбался, ни гнулся, ни порхал вокруг этого высокомерного альфы — ничего не работало. Чертов Хван Хёнджин всё равно на него смотрел как на пустое место. И, кажется, презирал за эту самую пустоту.       И хуже всего было то, что внутри, под этой сахарной глазурью, корчился от злости совершенно другой Феликс. Тот, чей характер был адской смесью из розового огня и бензина. Но этот ад был надежно заперт под семью замками воспитания.

***

      Всё случилось слишком быстро. Знакомство — чай в гостиной, где фарфор звенел слишком тонко, а воздух пах деньгами. Просьба руки — Хёнджин на колене с кольцом, но с лицом, будто подписывает отчёт. Приданое, помолвка, дата свадьбы. Всё как по учебнику.       Этот союз был слишком выгодным для обеих семей. Родители сплели партию с тщательностью ювелира — их компании готовились к слиянию, а дети должны были стать гарантом сделки.       Феликс не противился. С детства ему вдалбливали: ты будешь ЗА мужем, его тенью, его домом. На любовь с первого взгляда он и не рассчитывал. Родители искали не зятя, а актив: надёжный, прибыльный, долгосрочный. И Феликс не спорил — для их круга это было нормой. Но в глубине души надеялся. Ведь любовь, как аппетит, приходит во время еды.       И он был готов даже проститься с прошлой жизнью.       А она, эта жизнь, была яркой. В университете его знали почти все — альфы заигрывали на каждом шагу, но получали отпор быстрее, чем успевали произнести своё имя. Свободное время он посвящал танцам — дерзким, плавным, текучим, таким же, как он сам. Он любил гулять с друзьями-омегами по городу, пить сладкий айс-латте с двойной порцией сиропа, затаскивать из магазинов горы пакетов, а потом часами висеть на телефоне, обсуждая всё на свете. И ещё он до неприличного любил дерзить. Все, кто когда-либо осмеливался задеть его, получали мощный ответ — язык у парня был подвешен что надо.       А ещё он любил гулять по ночам. Не в клубах — хотя и там бывал. Он выбирался к океану, когда город замирал, сидел на холодном песке, смотрел на звёзды и чувствовал, как бесконечность освобождает от всего мелкого.       Он любил свободу. Сильнее, чем следовало. Потому что знал: рано или поздно она закончится.       Хёнджин на роль мужа подходил безупречно. Высокий, статный, с лицом с обложки и хищной грацией под безукоризненными манерами. На знакомство пришёл аж с двумя букетами (одним для его папы-омеги, а вторым для самого парня) — и покорил всех. Феликс не стал исключением.       Альфа был шикарен, до дрожи в коленях сексуален. Его запах — терпкое дерево, смола, благородная ваниль — пробивал все защиты. От одного вдоха кружилась голова, а в кружевных шортиках становилось влажно и тесно.       Феликс даже обрадовался. Возможно, играть роль идеального омеги будет не так сложно, если это будет отчасти искренне?       Но была одна проблема. Крошечная, но фатальная.       Хёнджина Феликс не привлекал.       С первой встречи он старался ему соответствовать. Широкая улыбка, ни капли недовольства, нежность, лёгкость. Потому что любят только таких. Не тех, кто дерзит. Не тех, кто смотрит на звёзды около океана посреди ночи.       Однако, их свидания проходили в тишине. Молчаливое кино, молчаливые прогулки. На редкие вопросы Хёнджина Феликс отвечал сладко, идеально, как по шпаргалке. Но альфе, кажется, всё равно что-то не нравилось.       Спустя пару месяцев они съехались. Жили как соседи по коммуналке: идеальные завтраки, идеальные ужины, разговоры о погоде. Каждый в своей спальне. Ни звонков, ни взглядов вне расписания. Но Феликс продолжал стараться. Кофе ровно в семь, ужин на двоих, уборка. Он одевался скромно — длинные рукава, свитера под горло, приглушённые тона, выбранные родителями. Совсем не так, как прежде, когда его вид был вызывающим и откровенно сексуальным.       С каждой неделей внутри нарастало чувство: терпение лопнет.       Дома, у родителей, его благодарили. Там он был центром вселенной. И мог быть собой. Здесь же свобода душила. Вместо ласковых слов — сухое «спасибо» на бегу. Вместо тепла — ледяная спина, удаляющаяся прочь. Феликс отдавал себя без остатка, но взамен получал только тишину.       В его старой комнате всё дышало им: постеры, розовый ковёр, бантики, цветастые тряпки, косметика по настроениям. Здесь — пустота. Бежево-серая стерильность комнаты, где как будто никто не живёт по-настоящему. Почти ни одной личной вещи, отражающей его настоящего. И кто он такой, чтобы возражать этому?       «Будешь спорить — тебя не примут, Фефи», — звучал в голове голос папы. И Феликс сдерживался. Сжимал кулаки, кусал губы, но сдерживался.       Складывалось ощущение, что его не замечают вовсе. Он стал частью интерьера — дорогой вазой, на которую никто не смотрит. Иногда он ловил себя на мысли: если бы Хван захотел от него избавиться, стало бы даже легче. Хоть какая-то эмоция. Хоть что-то, что докажет — он здесь не просто функция.       – Я делаю что-то не так? — как-то раз тихо спросил он за ужином, когда тишина стала совсем невыносимой, когда каждый стук вилки о тарелку отдавался в висках.       Пальцы теребили край скатерти, взгляд был опущен. Он боялся услышать ответ.       Хёнджин даже не поднял головы. Отрезал кусочек мяса, прожевал, глотнул вина — всё с такой механической размеренностью, будто ел в одиночестве.       – Нет. Всё в порядке.       Феликс кивнул, хотя внутри всё перевернулось.       В порядке. Конечно. В полнейшем порядке.       А их первая брачная ночь и вовсе стала катастрофой.       Вернувшись домой после церемонии, Хёнджин снял пиджак, аккуратно повесил на спинку стула и опустился на диван в гостиной. Жестом — коротким, властным — поманил Феликса к себе. Парень, всё ещё в белых лёгких одеждах, похожий на невесомое облако, послушно опустился рядом. Он поднял глаза, вложив в них всю ту нежность и обожание, которым его учили. Ресницы подрагивали, губы сами собой сложились в робкую улыбку. Внутри всё трепетало в предвкушении.       – Нам нужно обменяться метками, — голос Хёнджина звучал низко, с лёгкой хрипотцой, но взгляд... Взгляд был пуст. Абсолютно. Как у человека, который выполняет скучную формальность. Ни тепла, ни желания, ни даже простого любопытства. Только зеркальная гладь, в которой Феликс увидел своё отражение — растерянное, надеющееся, такое уязвимое.       Он кивнул, чувствуя, как предательски забилось сердце. Он знал, при каких обстоятельствах обычно ставятся эти метки. Знал, что им предшествует, чем сопровождается, чем заканчивается. И внутри него, глубоко, там, куда он сам себе боялся заглядывать, зашевелился дикий, первобытный голод.       Жажда этого момента.       Момента, когда они станут по-настоящему близки. Когда холодный, неприступный альфа наконец прикоснётся к нему не как к предмету интерьера, а как к мужу.       Хёнджин подался вперёд. Медленно, плавно, как хищник, который не торопится, потому что добыча никуда не денется.       – Будет немного больно, — его голос звучал слишком ровно, почти скучающе. – Потерпи.       Он склонился к шее Феликса. Древесный запах ванили стал невыносимо близким — окутал, заставил кожу покрыться мурашками, дыхание перехватило. Омега приоткрыл рот, но не успел даже возразить, как почувствовал резкую, острую боль.       Клыки вошли в нежную кожу без предупреждения, без ласки, без той мучительной нежности, которой он ждал. И, очевидно, без интимной близости. Просто — укус. Метка, означающая, что он теперь принадлежит не только себе самому.       Феликс всхлипнул — скорее от неожиданности и горечи, чем от боли. Хёнджин тут же отстранился, и к ране прижался безупречно белый платок, который материализовался из кармана его пиджака, словно был заготовлен заранее.       – Теперь ты, — сказал он тем же тоном, каким просят передать соль.       Феликс сидел оглушённый. Не столько меткой, пульсирующей на шее, сколько осознанием. Неужели они... не будут? Даже сейчас? Даже после того, как обменялись клятвами, кольцами, кровью? Внезапно слёзы обиды, злые, солёные, обожгли глаза, но он сморгнул их. Он ведь не ждал любви. Правда? Тогда почему внутри всё разрывается на части?       Придерживая платок у шеи, он потянулся к Хёнджину. Запах становился невыносимым — терпкий, дразнящий, родной и чужой одновременно. На секунду Феликс задержался, вглядываясь в кожу на шее мужа.       Маленькие клыки, спрятанные за пухлыми губами, показались наружу. Феликс медленно, почти нежно, впился в кожу альфы, чувствуя, как под его языком распускается солоноватый привкус крови. Своей кровью он тоже метит этого человека. Делает его своим. Хотя тот, кажется, никогда не будет его по-настоящему. Не захочет.       Он так же медленно отстранился, кончиком пальца стёр алое с губ.       – Отлично, — кивнул Хёнджин, мельком коснувшись отметины, будто проверяя качество работы. – Можешь идти спать. Доброй ночи.       Альфа встал, не глядя на Феликса, и вышел, бесшумно ступая по ковру. Дверь его спальни закрылась с тихим, окончательным щелчком.       Феликс остался сидеть в гостиной, сжимая в руке окровавленный платок. Тишина давила на уши, люстра в потолке горела слишком ярко, высвечивая каждую деталь: белые одежды, испачканные кровью, пустые бокалы на столе, свадебные ленты, небрежно брошенные на кресло.       В груди разрасталась ледяная пустота. Она заполняла собой лёгкие, желудок, вытесняла всё тёплое, что ещё теплилось внутри.       «Неужели я подписал себе приговор? На вечность в этом аду?»       Он провёл пальцем по свежей метке на шее. Кожа горела, пульсировала, но это было не то тепло, которого он ждал. Это был ожог. Знак того, что он теперь принадлежит человеку, которому на него наплевать.       Феликс поднял глаза на своё отражение в тёмном окне — бледное, растерянное, с красным пятном на шее. И впервые за долгое время позволил себе не идеальную, не вежливую, а горькую, злую усмешку.       Настоящий Феликс, спрятанный глубоко внутри, заскрёбся когтями, требуя выхода.

***

      Близился к концу их первый месяц супружеской жизни. Месяц, как Феликс каждую ночь засыпал в одиночестве, прижимая к груди подушку и вдыхая чужой запах.       По случаю их первой небольшой даты он приготовил сюрприз. Две недели, пока Хёнджин был на работе, Феликс вязал. Пальцы натирали нитки, глаза уставали, но он упрямо продолжал — так велят традиции. Так доказывают любовь.       Получился маленький зайчик. Крошечный, с длинными ушами, в розовом костюмчике с капюшоном. Феликс сам пришил пуговки-глазки, сам вышил носик. Когда игрушка была готова, он долго держал её в ладонях, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое.       Крошка надежды.       «Может быть, так ему удастся растопить это ледяное сердце?»       Вечером он встретил Хёнджина в прихожей с подарком. Протянул на раскрытых ладонях, робко улыбаясь:       – С первой годовщиной... то есть, с месяцем. Нашего брака.       Хёнджин замер. В его глазах мелькнуло искреннее удивление. Он забыл. Забыл, что у них сегодня дата. Забыл, что такие вещи вообще отмечают. А может и вовсе не знал.       – Спасибо, — сухо ответил тот. Взял зайчика, повертел. – Мило.       И ушёл в свою комнату.       Феликс остался стоять в прихожей, глядя на закрывшуюся дверь. Он пытался понять чужую реакцию, но никак не мог.       Но через час прислуга принесла букет в его комнату — роскошные розы в шуршащей бумаге, перевязанные лентой. Омега уткнулся носом в бутоны. Они пахли дорого, красиво, но... пусто. Ни открытки с поздравлением, ни тёплого слова. Будто альфа откупился. Без души. Без чувств.       В ту ночь парень ещё долго сидел на кровати, глядя на цветы. Розы были прекрасны. Но вот их брак таким однозначно не был.       А потом наступил вечер, который изменил всё.       Феликс возился на кухне, когда услышал щелчок входной двери. Он привычно вытер руки, поправил безупречно чистый фартук и выскользнул в коридор с дежурной улыбкой, готовый принять пальто мужа, поинтересоваться о делах, предложить ужин.       И замер на пороге.       Запах ударил в нос раньше, чем он успел что-то сказать. Сладкий. Приторно-сладкий, до тошноты. Чужой омега — дешёвые цветочные духи, смешанные с феромонами, от которых у Феликса свело скулы. Его собственный запах был похожим, но мягче, естественнее. А этот... этот кричал о близости, о прикосновениях.       Улыбка сползла с лица.       – Ты... ты пахнешь кем-то другим, — вырвалось раньше, чем он успел подумать.       Голос дрогнул, выдавая то, что Феликс так старательно прятал. Боль. Обиду. Он ведь старался. Был идеальным. Неужели этого мало? Неужели он настолько никчёмный, что муж ищет тепла на стороне?       Хёнджин наконец поднял на него взгляд. Обычно пустой, равнодушный. А сейчас в нём что-то блеснуло. Феликс даже не сразу понял, что именно. А когда понял — внутри похолодело.       Презрение.       – Я был с коллегами, — сухо ответил он, отрезая желание спрашивать дальше. Хван стянул пальто, повесил на вешалку, поправил манжеты рубашки. А затем добавил то, что врезалось в сердце Феликса острее, чем раскалённое лезвие: – Феликс, мы в браке лишь для галочки. Ты так же свободен делать что угодно, я не держу тебя в этих стенах. Ты свободен. Нет нужды постоянно торчать на кухне.       Каждое слово было ударом хлыста, вот только хлыст оставляет следы на коже, а этот бьёт прямо в душу. Глубже любой измены и больнее любого предательства.       Феликс смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Впервые за всё это время он позволил себе не прятать взгляд. Не делать вид, что всё хорошо.       Он посмотрел на Хёнджина с искренней ненавистью, которая прорвалась сквозь все барьеры идеальности.       – Что ж, замечательно, — губы растянулись в ядовитой усмешке. Голос, обычно мягкий и покладистый, вдруг стал колким и едким.       Феликс развернулся и ушёл к себе. Не подогрел ужин. Не убрал со стола. Не пожелал доброй ночи. Плевать. Пусть катится к своим коллегам, пусть хоть весь город переимеет. Если они никто друг другу, то к чему ему стараться быть идеальным?       За своей спиной он не видел, как Хёнджин проводил его странным взглядом. Как бровь альфы чуть приподнялась, а в глазах впервые за всё время мелькнуло что-то живое — любопытство смешанное с нотками стыда.

***

      На следующий день Феликс сделал то, что должен был сделать давно. Пока родители были на работе, он заехал в свой старый дом, поднялся в свою комнату — и выдохнул. Здесь пахло детством, свободой и им самим. Ковёр, постеры, бантики, блестки, горы косметики. Он открыл шкаф и начал скидывать в огромные пакеты всё, что когда-то любил. Теперь он заберет частичку прежнего себя в свой новый мир.       Он больше не будет подстраиваться. Не будет серой мышкой в чужом доме. Если у них фиктивный брак, то и вести себя он будет так, как хочет. Как привык и как умеет.       Вечером Хван, вернувшись с работы, застал в прихожей буквально незнакомца. Парень выглядел совершенно непривычно. Он копошился в коридоре, окруженный кучей пакетов различных дорогих брендов.       Короткая розовая юбка-шорты, едва прикрывающая кружево чулок с крошечными бантиками на подвязках. Белоснежные найки. Блузка с пышными воланами, открывающая ключицы и нежную кожу, на которой всё ещё алела его метка. Волосы — распущенные, волнистыми локонами спадающие на плечи. В них красовалась заколка с розовым бантом, от которого веяло таким вызывающим кокетством, что у Хёнджина перехватило дыхание.       Феликс обернулся на звук шагов. Губы блестели сочным клубничным блеском, глаза сияли. От него пахло сладостью, свежестью, а во взгляде читался вызов. Он был таким ярким, таким живым. Настоящим...       – Привет, — его улыбка была совсем не той, с которой он встречал мужа раньше. Не покорной, а хитрой и дерзкой.       Хёнджин замер у порога. Взгляд сам, против воли, скользнул по стройным ногам, задержался на бантиках на чулках, поднялся выше — к открытой полоске кожи, к бедру, которое так соблазнительно выглядывало из-под короткой юбки. Он сглотнул. Губы приоткрылись, но слова застряли где-то в горле.       – Привет, — наконец выдохнул он, и в голосе проскользнула непривычная хрипотца. – Судя по уведомлениям о списаниях, шоппинг прошёл успешно? — Хёнджин справился с голосом, вернул привычную сухость. Хотя взгляд то и дело возвращался к бантикам.       – О да, очень, — пропел Феликс, даже не думая смущаться.       Он скинул найки, оставшись в одних чулках на мраморном полу, подхватил пакеты и уже собрался упорхнуть наверх, когда голос мужа остановил его.       – Не одевайся так, когда ходишь в общественные места без меня.       Феликс замер. Затем медленно, очень медленно обернулся.       В коридоре повисла густая тишина. Хван стоял, скрестив руки на крепкой груди, и смотрел на него в упор. Взгляд тяжелый, тёмный.       «Неужели... ревность? Собственничество? Или просто альфа не выносит, когда его вещи, пусть даже ненужные, кто-то может рассматривать?»       Феликс усмехнулся. Надул губы, склонил голову набок, изображая задумчивость.       – Ты, кажется, забыл... — он сделал паузу, наигранно состроил мордашку и постучал пальцем по виску, будто вспоминая. – Ах да! Мы же никто друг другу. Брак лишь для галочки. И каждый делает что хочет.       Он тряхнул волосами, локоны качнулись, а бантик в волосах сверкнул в свете люстры. Развернулся и, виляя бёдрами чуть больше, чем следовало, упорхнул наверх, оставляя за собой шлейф клубники и сливок.       Хёнджин остался стоять в коридоре. И вдыхая этот запах, он с удивлением понял, что в крови непроизвольно закипает раздражение. Острое, жгучее. Совсем не похожее на то равнодушие, которое он носил в себе все эти месяцы.

***

      С тех пор Феликсу словно сорвало тормоза. Он доводил Хёнджина своими выходками почти каждый день, и, что самое смешное — делал это абсолютно не специально. Он просто перестал играть роль. Перестал быть удобной куклой в фартуке. Перестал быть идеальным. Он вернулся к себе настоящему — тому, кем был до того, как его заперли в клетку этого договорного брака.       Он больше не готовил. По утрам кухня пустовала, и Хёнджин сам варил себе кофе, ловя себя на том, что прислушивается — не раздастся ли из спальни омеги хоть какой-то звук.       Однажды он не выдержал, подошёл к двери и постучал.       – Ты будешь завтракать? — спросил хрипловатым от сна голосом Хван.       Феликс приоткрыл дверь, явившись перед ним в коротком шёлковом халате, едва прикрывающем кружевные трусики. Он зевнул, даже не пытаясь прикрыть рот.       – Нет. Я сплю.       И дверь закрылась прямо перед носом альфы.       Хёнджин застыл, сжимая в руке чашку. Он вернулся на кухню, но кофе отдавал горечью, утро давило тишиной, а каждый звук за окном казался лишним, назойливым.       Потому, что перед глазами всё ещё стоял сонный Феликс в кружевах.       Парень перестал убираться, поручив всю работу прислуге, которую нанимал теперь сам, не спрашивая разрешения. Он вернулся на танцы, вновь чувствуя себя желанным, потому что знал — одним движением бёдер он мог бы снести крышу любому альфе. Один только его костюм из обтягивающего боди и лёгкой розовой юбочки чего стоил. Теперь всё своё время он посвящал только себе.       Однажды Хёнджин встретил его в коридоре, когда Феликс, разрумянившийся после тренировки, всё ещё в своём скандальном облачении, снимал кроссовки. Альфа окинул его взглядом с ног до головы — медленно, тяжело, останавливаясь на задравшейся ткани юбки, на тонкой талии, на влажной от пота шее, где алела его метка. Руки сами сложились на груди в недовольном жесте. Часы на стене показывали почти одиннадцать вечера.       – Где ты был? — спросил Хван, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в горле пересохло.       Феликс даже не поднял головы, возясь со шнурками. Светлые волосы выбились из хвоста и падали на лицо, делая его почти невинным.       – На танцах.       – До одиннадцати ночи?       – Да, мы выпили по коктейлю после, — шнурок наконец поддался, и омега выпрямился, встряхнув головой. В глазах плясали смешинки, на губах играла лёгкая улыбка. – А что, есть разница? Ты же сам сказал — я свободен.       Он подхватил сумку и упорхнул наверх, оставляя за собой шлейф сливочной клубники.       Хёнджин остался стоять в прихожей. Запах бил в ноздри, въедался в лёгкие, вытеснял всё остальное. Кулаки сжались сами собой. В висках пульсировала одна мысль, глупая, нелепая, собственническая: «Кто-то посмел к нему прикоснуться? Кто дышал с ним одним воздухом?». Он провёл ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть наваждение, но сердце колотилось где-то в горле, а в груди разрасталась глухая, тёмная ярость.       Ирония судьбы заключалась в том, что своим поведением Феликс добился того, чего так отчаянно искал раньше — внимания мужа. Только теперь оно было ему не нужно.       А вот сам Хёнджин, кажется, потихоньку начинал сходить с ума.       Альфа внутри него просыпался. Зверел. Требовал своё.       Он ловил себя на том, что замирает, когда слышит смех Феликса, болтающего по телефону, хочет вырвать трубку и спросить: «С кем ты говоришь так нежно? Ты ведь принадлежишь мне...»       Но он молчал. Стискивал зубы, и увеличивал дозу подавителей, которые, кажется, перестали помогать.       А Феликс, судя по всему, даже не замечал этого. Или успешно делал вид. Хоть Хёнджин изредка и ловил его взгляды — быстрые, колючие, в которых горело что-то, что он не мог прочитать. Или просто боялся.

***

             Хван сидел в гостиной с бокалом виски, наслаждаясь долгожданным покоем. Последние дни стали испытанием. На фоне непонятно откуда взявшейся ревности у него проявились первые симптомы гона — раздражительность, тянущая боль внизу живота, острое восприятие чужих запахов. Мужчина и так изо всех сил держался, чтобы лишний раз не накричать на кого-то. Но Феликс своим поведением словно специально подливал масла в огонь.       Он снова потянулся к бокалу, надеясь, что хотя бы алкоголь принесёт облегчение, как вдруг услышал шаги на лестнице. Лёгкие, почти невесомые, каждый шаг отдавался в груди альфы глухим ударом.       Феликс спускался вниз. Очередная короткая юбка-шорты, на этот раз едва прикрывающая бёдра. Топ — небольшой, обтягивающий, открывающий плоский живот и ту самую ямочку на пояснице, которую Хёнджин теперь замечал каждый раз. Волосы собраны в два хвостика, розовые бантики кокетливо торчат по бокам, делая его почти невинным. Почти.       – Куда ты? — голос прозвучал грубее, чем он планировал. Он отставил бокал, не сводя с омеги взгляда.       Феликс даже не посмотрел в его сторону. Поправил лямку топа, бросил в сумочку телефон.       – Сегодня идём в клуб. Концерт будет, — спокойно ответил он. – Вернусь поздно. Можешь ужинать без меня.       Равнодушие. Полное отсутствие того влюблённого блеска, который когда-то раздражал Хёнджина. Сейчас этот блеск сменился холодом. Независимостью.       Феликс сделал шаг к выходу. Хван оказался рядом раньше, чем успел подумать. Тело двигалось само, повинуясь инстинкту, который он так старательно подавлял. Он загородил проход, рука упёрлась в стену рядом с головой омеги, загоняя его в ловушку.       – Чего ты добиваешься? — сорвалось с губ рыком. Феромоны омеги ударили в нос — сладкие, до одурения манящие. Сейчас они казались в тысячу раз сильнее, чем раньше. В паху пульсировало, требуя выхода.       «Остановись. Ты пугаешь его. Отпусти немедленно. Тебе ведь это не нужно», — голос разума звучал отчаянно, почти умоляюще.       Но руки не слушались. Они хотели только одного — прижать это хрупкое тело к себе и больше никогда не отпускать.       Феликс поднял на него глаза. Большие, чистые, обрамлённые пушистыми ресницами. И в них — ни капли страха. Только невинное удивление.       – О чём ты? Я ничего не делаю.       Он похлопал ресницами — и внутри Хёнджина что-то с грохотом рухнуло.       Феликс попытался выскользнуть из захвата. Вторая рука альфы ударила по стене с другой стороны — глухой, тяжёлый звук, от которого омега на секунду замер.       – Прекрати! Ты забываешься, — Хван грубо схватил его за запястье, поднёс к его же лицу маленькую ладонь, ткнул пальцем в кольцо. – Может, ты и забыл, но у тебя есть муж.       «Скажи ему. Скажи, что он твой. Скажи, что больше не можешь это терпеть. Что каждую ночь ворочаешься в пустой постели, думая о нём. Что ревнуешь к каждому, кто смеет смотреть на него».       Он ожидал испуга. Покорности. Хотя бы тени того послушания, что было раньше. Феликс сначала и правда слегка сжался. А потом тихо рассмеялся. Прикрыл рот ладошкой, но смех прорвался сквозь пальцы.       – Ого, — протянул он, запрокинув голову и глядя на Хёнджина снизу вверх. – Муж, значит? Этот муж даже вспомнил, что мы в браке?       Феликс выдернул руку из захвата — неожиданно сильным движением. Оттолкнул альфу ладонями в грудь.       – С каких это пор тебя волнует это, Хван Хёнджин? — голос зазвенел сталью. – Не забывай — ты сам сказал: мы вправе делать что угодно. Мы никто друг другу. Брак для галочки.       Омега оттолкнул сильнее, выскальзывая из ловушки. Поправил бантики на хвостиках и, даже не обернувшись, двинулся к выходу.       Хёнджин смотрел, как удаляется этот маленький, хрупкий, недосягаемый силуэт. Как розовые банты подпрыгивают в такт шагам. Как открывается входная дверь.       Щёлкнул замок. Дверь закрылась. И Хван остался один.       Рука всё ещё упиралась в стену, дыхание сбилось, стало тяжёлым, рваным. В груди бушевало. Альфа внутри метался в клетке рёбер, рычал, требовал выхода, требовал догнать, вернуть, прижать и никогда не отпускать.       «Трус, — шептал внутренний голос. – Ты просто трус. Боишься признать, что ошибся».       Он закрыл глаза, втянул воздух. Запах Феликса всё ещё витал в прихожей.       – Чёрт, — выдохнул Хёнджин в пустоту. Голос дрожал.       А затем он размахнулся и врезал кулаком по стене — прямо по тому месту, где секунду назад стоял Феликс. Глухой, мокрый удар. Боль вспыхнула в костяшках, разлилась по руке, но не заглушила ту, что горела внутри.       Кулак медленно разжался. По пальцам стекло несколько капель крови. Он прижался лбом к холодной стене, пытаясь отдышаться, пытаясь собрать мысли, которые разбегались, но перед глазами всё ещё стояли розовые банты. Кружево на чулках. Эти смеющиеся, издевающиеся, сводящие с ума глаза.       Он провёл окровавленной ладонью по лицу, стирая пот, стирая наваждение, стирая всё, что не давало дышать. Бесполезно. Образ въелся под кожу, пульсировал в такт сердцу, в такт напряжению, которое распирало изнутри.       Хёнджин медленно сполз по стене, сел на пол, запрокинув голову. Потолок плыл. Мысли путались. А в ушах всё ещё звучал этот смех — звонкий, колкий, такой желанный, что хотелось кричать.       «Что ты сделал со мной, Ли Феликс? Почему ты оказался именно таким?»

***

      Он не сразу смог успокоиться.       Желание и злость кипели внутри, смешиваясь в ядовитую смесь, которая разъедала изнутри. Где-то на уровне инстинктов, в самой глубине существа, пульсировала метка — та, что ему поставил Феликс после свадьбы. Сущность альфы требовала своего омегу.       Хёнджин пробежался на дорожке — до тех пор, пока мышцы не загорелись огнём, а лёгкие не начали требовать пощады. Потом принял ледяной душ. Вода обжигала холодом, но не могла остудить то, что горело под кожей. Ещё одна пачка подавителей — химия безнадежно боролась с природой, но природа, кажется, побеждала.       Только тогда, обессиленному, вымотанному до предела, ему удалось погрузиться в сон.       Но поспать долго ему не дали.       Резкий, настойчивый звонок ворвался в тишину спальни, и Хёнджин, недовольный, протянул руку к тумбочке, глянул на экран краем глаза. Три часа ночи. Цифры горели холодным белым светом.       Имя на экране заставило сесть в кровати мгновенно.       Феликс.       – Да? — ответил он тут же, голос всё ещё хрипел со сна, но в груди уже кольнуло холодным, липким беспокойством. – Где ты?       На том конце послышалось пьяное хихиканье и, кажется, икание. Звуки были такими беззаботными и чужими для того Феликса, которого он знал раньше.       – Я... ой... а где я? — донеслось до него. Феликс явно спрашивал у кого-то рядом, но в ответ получил лишь такой же пьяный, развязный смех.       Хёнджин стиснул телефон в руке.       – Феликс! — повысил голос Хван. Он не хотел этого признавать, но волнение скручивало внутренности тугим узлом. Только что успокоившийся альфа внутри взвыл, заметался сильнее прежнего. Его омега. Непонятно где. Непонятно с кем. Вероятно, в опасности.       – Феликс! — позвал он ещё раз, потому что в трубке повисла пустота, нарушаемая только далёкой музыкой и чужими голосами.       – Ой... Хёнджин? — в голосе Феликса прорезалось пьяное узнавание. – Я разве не в такси позвонил? Блииин...       Последнее слово растянулось в расстроенном, почти детском нытье. Хёнджин представил, как тот сейчас морщит нос, надувает губы, и внутри что-то болезненно сжалось.       – Я совсем запутался... — донеслось уже тише.       Хван понимал: пытаться вытащить из пьяного омеги внятную информацию — гиблое дело. Бесполезно тратить время на расспросы, когда можно просто взять и сделать. Геолокация. У Феликса она всегда была включена — Хёнджин пару раз уже проверял его таким образом, когда тот задерживался допоздна. Просто чтобы убедиться, что всё в порядке. Просто чтобы успокоить зверя внутри, который требовал знать, где его пара.       – Не двигайся с места, понял? — приказ прозвучал жёстко, даже грубо. – Я скоро буду.       Он не был уверен, что его услышали. В трубке уже что-то весело обсуждали, смеялись, и Хёнджин, выругавшись сквозь зубы, сбросил вызов. Мгновенно вскочил с постели, накинул первые попавшие под руку вещи — чёрные джинсы, толстовку на молнии. Ключи, телефон, кошелёк — всё схвачено механически, на автопилоте. Вылетел из дома, даже не потрудившись запереть дверь как следует.       Его муж, кажется, был ходячей катастрофой.       Уже через полчаса Хёнджин припарковался возле ночного клуба. Из динамиков, даже сквозь закрытые окна машины, доносилась глухая пульсация басов. Рядом шатались пьяные компании, кто-то курил, кто-то целовался в тени.       Он судорожно обшарил взглядом окрестности, сверяясь с геолокацией на телефоне. Феликс должен быть где-то здесь. И действительно — зелёная точка на карте мигала в сквере неподалёку.       Он нашёл его на лавочке. Феликс сидел один, сонно моргая и глядя куда-то в пустоту перед собой. Ноги в белых кроссовках болтались в воздухе, руки были сложены между бёдер, а голова чуть склонена набок. Растрёпанные волосы падали на лицо, бантики в хвостиках сбились, один и вовсе висел на честном слове.       Хёнджин выдохнул с таким облегчением, будто за ним гнались. И тут же поймал себя на странной, совершенно неуместной мысли.       Парень до жути очарователен.       Особенно сейчас. Когда вот так сидит на лавочке посреди ночи, маленький, беззащитный, совершенно не вписывающийся в этот грубый мир шумных клубов и тёмных улиц. Он казался хрупким. Таким, что хотелось защитить. Не только на уровне инстинктов — просто по-человечески. Заслонить собой, укутать в плед, унести подальше от всего этого.       Хван двинулся к нему — и вдруг заметил двоих. Альфы. Они подошли к скамейке, нависли над Феликсом. Один что-то говорил, улыбаясь, второй разглядывал открытые ноги, кружево чулок, выглядывающее из-под коротких шорт.       Феликс отвечал им — Хёнджин видел, как шевелятся его губы, — хоть и пьяно, путающимся языком, но на удивление серьёзно. И даже при виде незнакомцев натянул край шорт пониже, будто инстинктивно пытаясь спрятаться.       Хёнджин ускорил шаг. Внутри закипала тягучая ярость.       – Вот ты где, — сказал он, подходя вплотную и вставая между Феликсом и этими двоими. Голос прозвучал низко, предупреждающе. Метка на шее запульсировала в такт бешеному сердцу.       Он лишь глянул на незнакомцев тяжёлым, собственническим взглядом, и этого хватило. Те переглянулись и, буркнув что-то невнятное, ретировались в темноту.       – Ооо, Хёнджини, — раздалось снизу.       Феликс тянул к нему руки. Обе сразу, как ребёнок, который хочет, чтобы его взяли на ручки. Лицо было таким открытым, таким доверчивым, что у Хёнджина перехватило дыхание.       Он оцепенел на секунду. А потом, будто против воли, наклонился и позволил себя обнять. Тёплые ладони обхватили его шею, Феликс прижался щекой к его груди и шумно выдохнул.       – Ты приехал! — выдохнул он с таким искренним удивлением, будто Хван совершил нечто невероятное. – Как ты... как... узнал, где я...       Он всё ещё говорил запинаясь, путая слова. От него за версту разило сладким алкоголем — коктейли, явно фруктовые, приторные, омежьи. Хёнджин поморщился, но руки сами легли на талию, поддерживая.       – Потом расскажу, — пробормотал он, поднимая омегу на ноги.       Феликс качнулся, и альфа поймал его, прижимая к себе крепче, чем следовало. Тот не сопротивлялся — наоборот, повис на нём, как котёнок.       В машине Феликс сразу отвернулся к окну, поджав ноги и устроившись в кресле почти по-детски. Хёнджин завёл двигатель и вырулил на пустую ночную дорогу.       Они ехали молча. Хван думал, что парень уснул — тот не двигался, только тёмный силуэт отражался в стекле. Но альфа всё равно то и дело косился на него. Отмечал хрупкость фигуры, которая сейчас безвольно таяла в кожаном кресле. Подмечал гладкость бледной кожи, мерцающей в свете фонарей.       Он до этого момента не обращал внимания на детали. Сначала и правда не было дела — Феликс был просто пунктом в списке обязательств. Затем, когда дело появилось, омега уже отдалился слишком сильно, поставив между ними стену из дерзости и независимости. А сейчас, в тишине ночной дороги, Хёнджин мог полностью, без помех, насладиться его красотой.       Длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. Пухлые губы чуть приоткрыты. Родинки, рассыпанные по щекам, как звёзды. Тонкая шея с алеющей меткой — его меткой.       Хёнджин сглотнул.       Он был вынужден признать — ему повезло быть его мужем. Повезло иметь право называть этого человека своим.       Хван отвернулся, заставляя себя смотреть на дорогу. В салоне повисла тишина — та самая, что душит, когда слова застревают в горле. И вдруг, едва различимо, послышался шёпот:       – Можешь... отвезти меня к океану?       Хёнджин невольно бросил взгляд в сторону. Феликс смотрел в окно, и в его профиле — в опущенных ресницах, в чуть приоткрытых губах — было столько печали, что у альфы сжалось сердце.       – Нет, Феликс, ты пьян. Тебе нужно спать, и я...       – Пожалуйста... — прошептал омега. Всего одно слово, но в нём было столько искренности, столько уязвимости, что Хван не смог вымолвить ни звука.       Он сам редко ездил к океану. Слишком много дел, слишком много забот. И ещё кое-что — болезненные воспоминания, которые он предпочитал не тревожить. Но сейчас, глядя на этого хрупкого, пьяного, такого настоящего парня, он не мог сказать «нет».       – Хорошо.       Феликс шёл по песку осторожно, перебирая босыми ногами, словно пробуя каждую песчинку на вкус. Кроссовки болтались в руке, бантики мирно покоились в сумочке, и светлые волосы свободно развевались на ветру. Хёнджин двигался следом медленно, держа руки в карманах, но весь обратившись в слух и взгляд — охраняя, следя, чтобы парень не упал.       – Как же я скучал! — голос Феликса разлетелся над пляжем звонким, счастливым криком.       Он закружился на месте, запрокинув голову к звёздам, и его смех растворился в шуме прибоя.       – Смотри, не упа...       Не успел. Феликс потерял равновесие и рухнул в песок всем телом. Хёнджин кинулся к нему, но омега уже лежал, раскинув руки и ноги, и смеялся — громко, заливисто, счастливо. Кроссовки отлетели в сторону. Ветер трепал его волосы, звёзды отражались в глазах, и он казался таким свободным, таким живым, что у альфы перехватило дыхание.       – Иди сюда, ложись рядом, — позвал Феликс, не открывая глаз. Губы сами растянулись в улыбку.       Хёнджин помедлил. Он смотрел на него, лежащего в песке, такого маленького, такого прекрасного, и чувствовал, как внутри что-то трещит. Всё, что он выстраивал месяцами — стены, холод, равнодушие — давало трещину. Не только под давлением инстинктов альфы. Под чем-то большим.       Он всё же сел рядом. Не лёг — не решился. Обхватил колени руками, положил на них подбородок и уставился в темноту океана, которая сливалась с небом где-то на горизонте. Тишина опустилась между ними, но она была другой. Не той, тяжёлой и давящей, что царила в их доме. А живой, дышащей, наполненной шёпотом волн и далёкими звёздами.       Хёнджин слышал мерное дыхание мужа, чувствовал его тепло, и впервые за долгое время ему показалось, что он может просто быть. Просто сидеть рядом с этим человеком и дышать. Без масок, без защиты. Потому что Феликс и сам сейчас был таким же.       – Что я делаю не так?       Голос прозвучал так тихо, что Хван сначала подумал — показалось. Но нет. Омега открыл глаза и теперь изучал созвездия на тёмном небе, а в его словах чувствовалась неприкрытая боль.       – Я так старался... быть идеальным... — голос дрожал, срывался. – Надеялся, что у нас получится... Ты ведь понравился мне.... А я тебе совершенно не нужен...       Хёнджин замер. Руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Он чувствовал, что омега плачет. Он слышал это в паузах между словами, в том, как тяжело Феликсу дышать.       Но он не мог повернуться. Не мог посмотреть в эти глаза, полные слёз, потому что знал — увидев их, он точно сломается.       – Я не смогу всю жизнь... так... — продолжал Феликс, и каждое слово врезалось в грудь острым осколком. – Не смогу делать вид, что тебя нет... Я не как ты...       Альфа сглотнул, прикрывая глаза. В ушах шумело, в груди разрасталась глухая, пульсирующая боль.       «Он плачет. Из-за тебя. Ты сделал это. Ты сделал ему больно. Так, как всегда делали тебе».       И где-то там, в глубине, ворочалось воспоминание. Чужой смех, чужие глаза, равнодушные слова, брошенные в спину: «Ты думал, я правда тебя люблю? Хван, ты наивный. Мне нужны были твои деньги, твои связи, твоё имя. А ты... ты слишком скучный. С тобой душно».       Лица омег, что приходили и уходили, сменяя друг друга, как времена года. Каждый из них сначала был идеальным. Каждый смотрел с обожанием, говорил о вечности. А потом маска давала трещину. В глазах загоралась скука. И они уходили, оставляя после себя только пустоту и новую трещину в сердце, которое когда-то умело верить.       Они все были красивыми. Все — идеальными. Все — лгали.       Хёнджин научился распознавать эту идеальность. Научился не верить, не надеяться, не ждать. Он выстроил стены, которые никто не мог пробить.       Он тогда поклялся, что больше никогда. Никаких чувств. Никакой уязвимости.       И когда родители предложили ему в качестве супруга Ли Феликса, он даже не противился. Есть ли разница с кем строить семью, если все одинаковы? Если все равно его ждёт один и тот же исход.       Будущий муж и правда был тихий, послушный, заботливый, — альфа сразу поставил на нём клеймо. Такой же. Очередная маска. Очередная ложь. Очередное разочарование, которого можно избежать, если не чувствовать.       Но Феликс... Феликс в конечном итоге сломал все шаблоны. Его идеальность оказалась не маской, а клеткой. Он не играл — он задыхался в этой идеальности. И когда маска упала, под ней не оказалось лжи. Только огонь, жизнь и настоящий, дерзкий, яркий человек, который не боялся говорить правду в глаза, даже если эта правда резала. И не покидал его, несмотря на весь холод. Хотя уже давно мог бы вернуться в свой дом.       А сейчас, сидя здесь, у океана, слушая пьяные, искренние признания, Хёнджин чувствовал, как внутри всё переворачивается. Феликс точно не был таким, как все. Он был другим.       И это всё усложняло.       – Я тоже так не смогу... — тихо ответил он, когда пауза затянулась.       Но ответа не последовало, и Хван наконец повернулся к парню. Феликс уснул, тихо посапывая, свернувшись клубочком на песке, беззащитный и такой маленький в этом огромном мире.       Альфа глубоко выдохнул. Затем встал, взял чужие кроссовки и поднял его самого на руки. Отнёс к машине и посадил внутрь, накрывая пледом, что был припасён в багажнике, потому что кожа омеги теперь была насквозь пропитана холодом и солёным воздухом.       Почему этот парень вновь заставлял его чувствовать?

      Когда они вернулись, Феликс всё ещё крепко спал, и потому Хёнджин сам отнёс его в дом. В спальне омеги было темно и тихо — лишь дыхание парня нарушало эту тишину. Хван включил маленький ночник на прикроватной тумбе, и мягкий тёплый свет разлился по комнате. Он аккуратно уложил Феликса на кровать, стараясь не разбудить. Парень тут же свернулся, как на пляже, — подтянул колени к груди и обхватил подушку руками. Взгляд Хёнджина невольно задержался на этой позе: такой невинной, такой по-детски очаровательной.       Альфа с трудом заставил себя отвернуться. Спустился на кухню, набрал в стакан воды, взял таблетку обезболивающего — на всякий случай. Вернулся в спальню, поставил всё на тумбочку, поправил одеяло, укрывая омегу почти до подбородка. И уже сделал шаг к двери, как его запястье обхватили тонкие пальцы.       – Не уходи... — голос был сонным, хриплым, едва различимым. Феликс даже глаз не открыл — просто сжал руку и потянул на себя, а потом ещё сильнее поджал колени, прижимая его ладонь к своей груди, прямо к сердцу, будто боялся, что её заберут. Будто знал, что Хёнджин хотел уйти.       Хван замер.       Сердце пропустило один удар. Потом ещё один. Альфа внутри взревел, требуя остаться, требуя лечь рядом, обнять, почувствовать уже наконец тепло тела его омеги. Гон был слишком близко. Спать в одной постели сейчас — верный способ потерять контроль. Около океана воздух был свежим, но здесь, в этой небольшой комнате, каждый миллиметр уже успел пропитаться сладким клубничным запахом, от которого всё внутри начинало закипать, требуя выхода.       Тонкие пальцы всё еще сжимали запястье. А на губах Феликса появилась лёгкая, умиротворённая улыбка. Такая, какой Хёнджин никогда у него не видел. Спокойная. Счастливая. Доверчивая.       И он остался.       Почти невесомо лёг рядом, даже не раздеваясь, поверх одеяла. Боясь пошевелиться. Боясь, что это мгновение исчезнет, как только он сделает лишнее движение. Но рука Феликса сама опустилась на его грудь, сжимая ткань толстовки, да и сам омега придвинулся ближе, уткнувшись носом в плечо альфы.       Хван не смог уснуть.       Весь остаток ночи он смотрел в потолок и думал о том, что пропал.       И о том, как сильно он, кажется, сумел обидеть этого мальчика. Того самого, который сейчас спал рядом, доверчиво прижимаясь к нему, как к единственной защите в этом огромном мире.

***

      Утро ворвалось в комнату вместе с солнцем, которое нагло пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы. Феликс открыл глаза и несколько секунд просто лежал, пытаясь понять, где находится. Комната была его. Кровать — его. Вода на тумбочке. Таблетка рядом — очень кстати, потому что голова гудела, как никогда прежде. Он вообще редко напивался до такого состояния, и уж тем более до беспамятства. А ещё повсюду был запах — ванили и древесной пряности. Он окутывал, кажется, всё пространство, отпечатывался на постели и, кажется, был на самом Феликсе.       Он помнил клуб. Помнил танцы, коктейли, смех друзей. Помнил, как выходил на улицу подышать. А дальше — провал.       Феликс сел на кровати, поморщился от резкого движения и схватился за виски. Голова раскалывалась. Он машинально протянул руку к стакану, сделал глоток. Вода была прохладной, свежей — значит, поставили недавно. Омега посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на заколку, аккуратно лежащую на тумбочке.       «Неужели Хёнджин?»       Он криво усмехнулся собственным мыслям. Нет, серьёзно, альфа принёс воду, положил таблетку, распутал его дурацкие бантики... Зачем? Чтобы потом снова сделать вид, что его не существует?       Парень осторожно поднялся, накинул халат поверх вчерашней одежды и спустился вниз. В доме было тихо и прохладно, на кухне хлопотала прислуга — Феликс мельком заглянул, но никого, кроме неё, не увидел. Запах Хёнджина витал в воздухе особенно терпко, будто усилился в несколько раз, пропитал каждый уголок. Странно. Обычно он чувствовался слабее.       Феликс поднялся обратно, заглянул в кабинет — пусто. В спальню мужа — тоже пусто, постель холодная, явно не спал.       Он вернулся в свою комнату, взял телефон и нашёл сообщение.

«Уехал на неделю к дальним родственникам. Продукты в холодильнике, деньги на карте, прислуга в курсе. Хёнджин.»

      Феликс перечитал сообщение три раза.       Ни «доброе утро». Ни «как ты себя чувствуешь». Ни «почему ты вчера напился». Просто сухое уведомление, прямо как те, что приходят от банка, извещая о списании средств.       Он усмехнулся, но на душе стало противно и горько. Конечно. Конечно, он уехал. Сбежал. Не захотел даже видеть его утром. Почему не взял с собой? Феликс даже спрашивать не стал — ответ был очевиден. Зачем тащить с собой формального мужа, если можно отдохнуть от него подальше?       Ну и ладно.       Он решил посвятить эту неделю себе, впрочем, как и все остальные. Кредитка мужа всё ещё работала — Феликс уже прикидывал, сколько можно спустить за семь дней. Пару-тройку тысяч точно. А может, и все пять. Повеселиться на славу, наверстать упущенное. В таком браке, наверное, даже были свои плюсы. Деньги не заканчиваются, муж не лезет в душу, можно делать что хочешь. Свобода. Разве это не мечта...?       Феликс уже потянулся к телефону, чтобы написать друзьям и собрать новую тусовку, как вдруг что-то кольнуло внизу живота. Сначала несильно, простое неприятное напоминание о том, что организм не железный после вчерашнего. Он отмахнулся, открыл чат.       Боль вернулась через полчаса. В этот раз острее и глубже. Потянуло поясницу, заломило мышцы, будто он пробежал марафон, а не просто пил коктейли в клубе. Феликс поморщился, отложил телефон. Решил, что надо поесть — может, просто голодный. На кухне он заставил себя проглотить пару ложек супа, но еда вставала поперёк горла. Боль лишь нарастала. Теперь уже не только в животе — кричало всё тело, каждая мышца отдавалась тупой, ноющей пульсацией.       Он доплёлся до гостиной, рухнул на диван, пытаясь отдышаться. В глазах потемнело. Вокруг вдруг стало слишком шумно — голоса, шаги, чьи-то руки касаются лба, что-то говорят.       – Господин Феликс, вам плохо? Вызвать скорую?       – Господин Феликс, вы слышите меня?       Он слышал. Но ответить не мог — язык не слушался, перед глазами всё плыло, а боль скручивала внутренности в тугой узел.       Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту — испуганные лица слуг и собственная рука, судорожно вцепившаяся в подушку.       А потом — ничего.

***

      Когда Феликс очнулся, первое, что он увидел, был жесткий холодный свет. Больничный, беспощадный и очень раздражающий. Парень зажмурился, потом снова открыл глаза, стараясь двигаться на койке осторожно — слабость всё ещё была, разлитая по телу тягучим ощущением. Самочувствие было паршивым: живот всё ещё ныл, хоть и не так сильно, а между бёдер... там было слишком мокро. Липко. Как будто у него началась течка, хотя по срокам было рано.       Стыд обжёг щёки. Он натянул одеяло выше, будто это могло спрятать его от самого факта.       Феликс нажал на кнопку вызова врача, и тот не заставил себя ждать. Дверь открылась через пару минут, впуская запах медикаментов.       – Рад, что вы очнулись, господин Ли, — улыбнулся доктор, присаживаясь на стул рядом с койкой. – Как вы себя чувствуете?       – Не очень... — честно ответил Феликс. Голос сел, пришлось откашляться. – Скажите, что случилось?       Врач медленно перелистнул бумаги в планшете, нашёл карту. А затем серьёзно посмотрел на него поверх очков.       – У вас ведь есть альфа, не так ли?       Омега замолчал на секунду, будто обдумывая вопрос, хотя кольцо на пальце блестело в холодном свете, напоминая о факте наличия мужа. Тонкий ободок, который теперь казался тяжелее, чем был.       – Да, есть.       – И метка у вас от него, ведь так?       Феликс медленно кивнул, не понимая, к чему тот клонит. Сердце почему-то забилось чаще.       – Судя по анализам, которые мы у вас взяли, ваш организм испытывает период ломки.       Полный непонимания взгляд парня заставил врача продолжить. Тот вздохнул, отложил планшет и подался чуть вперёд, будто собирался сказать что-то важное.       – Этот период характерен для истинных альф и омег. Он начинает проявляться, если вы помечены, но так и не испытали физической близости. Грубо говоря, ваш процесс скрепления не завершён, и потому тело начинает слабеть и пытается избавиться от метки с помощью интоксикации. Как похмелье от алкоголя, только от чужого укуса на шее, понимаете?       И нет, черт возьми, Феликс нихрена не понимал. В голове шумело, слова врача складывались во что-то неясное, что-то, что отказывалось становиться смыслом.       – Как это... истинные? — задал он вопрос, который смутил его больше всего.       – Вы не знаете об истинных? — удивился доктор. – Это когда...       – Да нет, я знаю, — перебил Феликс, чувствуя, как внутри закипает отчаяние. – Но... вы хотите сказать, что я и мой муж — истинные?       Он понимал, что звучит, наверное, глупо — ещё и моргал постоянно, пытаясь удержать реальность в фокусе, — но он действительно хотел понять.       Уж кто-кто, но точно не они.       Он столько раз смотрел в фильмах и читал в книгах о любви, как истинные находят друг друга. Взгляд, прикосновение, поцелуй — и бам. Они чувствуют это сразу, почти при знакомстве. Сердце бьётся в унисон, ладони потеют, мир схлопывается до одного человека.       Хёнджин же не желал его. Не принимал. Смотрел сквозь него большую часть времени. О какой истинности тут могла идти речь?       – Совершенно верно, господин Ли. Вы — истинная пара.       Воздух в лёгких закончился.       Их разговор прервал стук в дверь, которая, к счастью, была закрыта. Сквозь стекло Феликс увидел очертания Хёнджина. Тот стоял в коридоре, взволнованно поправляя воротник рубашки, и, кажется, даже не пытался делать вид, что не нервничает.       Омега лихорадочно посмотрел на врача.       – Пожалуйста, не говорите ему. Может, это какая-то ошибка, но этого точно не может...       – Ошибки не может быть, — мягко, но твёрдо перебил доктор. – Всё более чем точно, так показывают многие годы практики, поверьте.       Он выдохнул и сочувственно посмотрел в сторону двери, возле которой переминался с ноги на ногу альфа.       – Я не скажу. Но вам обоим лучше разобраться с этим. Иначе вам будет становиться только хуже. В ближайшие дни у вас начнётся течка, и, вероятно, ни один подавитель не сможет помочь, имейте это в виду. Разве только... вы не захотите перекрыть вашу метку чужой.       Феликс растерянно кивнул, а врач тем временем уже покинул палату, впуская внутрь Хёнджина. Тот ворвался и выглядел на удивление до жути перепуганным. Он кинулся к нему с расспросами, сел на край койки и даже осторожно коснулся руки, словно невзначай. Пальцы дрожали.       Но омега был всё ещё в прострации. Слова врача эхом отдавались в голове: «Истинные... вы — истинная пара...»       Они просто не могли быть истинными. Это точно ошибка.

***

      Когда он вернулся домой, тело снова стало сдавать. Слабость, боль в животе, противная ломота в костях. Подавители не помогали, и буквально следующим утром Феликс просто не смог встать с кровати. Голова раскалывалась на части, шея пульсировала в такт сердцебиению, а метка... метка, кажется, пылала огнём. Каждый вдох отдавался в ней жаром, каждый удар сердца отзывался где-то внизу живота тянущей, ноющей пустотой, которую так отчаянно хотелось заполнить.       Он не мог пойти к Хёнджину, чтобы попросить помощи. Опять показать свою слабость? Стать нуждающимся, покорным, умоляющим? Лучше он умрёт от этой проклятой боли, чем сделает это. Лучше будет корчиться здесь один, чем снова увидит в чужих глазах равнодушие.       Час. Два. Три.       Всё сливалось в один сплошной промежуток времени, который разделяли лишь новые спазмы и горячие сгустки смазки, стекающей по бёдрам под одеялом. Простыни намокли, прилипали к коже, и Феликс чувствовал, что, кажется, скоро сойдёт с ума. Он кусал подушку, чтобы не закричать, впивался ногтями в ладони, пытаясь болью заглушить ту, что разрывала его изнутри.       Древесный запах альфы, которым был пропитан этот дом и почему-то его комната, проникал в лёгкие и разрезал их на части. Каждая клеточка тела кричала, чтобы он сдался.       Спустя ещё пару часов он всё же не выдержал.       Гордость рухнула. Рассыпалась в пыль, которую развеял этот проклятый запах, эта проклятая боль, это проклятое одиночество. Он просто заплакал — от бессилия, от боли, от отчаяния. Слёзы текли по щекам, смешивались с потом, капали на подушку, оставляя мокрые пятна. Сквозь пелену он встал, натянул свои розовые кружевные шорты, накинул лёгкую кофточку, которая почти ничего не скрывала. И отправился в логово зверя.       Пусть так. Он слаб, и он проиграл. Но почему он должен страдать один, если Хван тоже виноват во всём этом? Если они оба заключили этот несчастный, проклятый брак? Тем более, что если слова врача были правдой, то... без этой связи его тело и вовсе откажет.       В таком виде — небрежном, но всё ещё нежном, почти невинном, с мокрыми от слёз щеками, раскрасневшимся лицом и спутанными волосами — он и заявился на порог спальни Хёнджина.       Стоило двери открыться — в него словно мощным потоком ударил чужой феромон. Густой, тёмный, сводящий с ума. Так пах альфа в гоне. Так пах его альфа в гоне.       «Неужели он тоже...»       Хёнджин был в кровати. Она вся была разворошена, одеяло сбилось в ком, подушки валялись на полу. В этом хаосе угадывалось подобие гнезда — но лишь смутное, жалкое подобие. Мужчина метался, сильно дрожал, на лбу выступила испарина, заметная даже в полумраке. Его жутко ломало.       А ещё он лежал, прижав к себе ту самую игрушку — зайчика, которого Феликс так тщательно вязал для него. Это было, кажется, словно в другой жизни. В той, где он ещё надеялся. В той, где он каждую ночь засыпал с мыслью, что, может быть, завтра всё изменится.       Хван впивался пальцами в мягкий розовый мех, прижимал игрушку к груди, и в какой-то момент Феликс услышал звук, похожий на скулёж. Тихий, надрывный, жалобный. Звук, который не должен был издавать взрослый альфа, глава семьи, тот, кто всегда держал лицо.       Ему было так же плохо, как Феликсу. Так же больно. Так же одиноко.       Но он всё равно не шёл первым. И омегу это разозлило ещё сильнее.       Он стоял на пороге и смотрел на этого сильного, неприступного альфу, который сейчас лежал, сжавшись в комок, и скулил над игрушкой, которую когда-то получил в подарок и даже толком не поблагодарил.       – Да будь ты проклят, Хван Хёнджин, — прошептал Феликс, заходя в комнату. – Плевать на твоё упрямство.       Альфа, кажется, почувствовал его присутствие — замер, а потом моментально подскочил в кровати. Уставился на него свирепыми красными глазами. Свирепыми, но какими-то печальными.       – Мне жаль, что я не тот, с кем ты хотел бы быть, — начал Феликс твёрдо, но голос всё равно дрожал и срывался. – Хочешь ты этого или нет — мы в браке. И потому... — он шагнул ближе, сжимая ладони в маленькие кулачки. – И потому ты должен выполнить свой долг. Иначе я сейчас просто сдохну к чертовой матери. И виноват в этом будешь только ты.       Он шипел слова сквозь зубы, его глаза острыми щелочками впивались в альфу, будто хотели прожечь. Тот лишь изумлённо смотрел в ответ, не в силах вымолвить ни слова.       – Феликс... — тихо, хрипло прошептал он. – Я...       Но Ли не дал ему договорить. Забрался в постель — резко, решительно, не давая себе времени передумать — и тут же сел сверху на его бёдра. Ткань шортиков натянулась, и он моментально почувствовал между ягодиц горячую, твёрдую выпуклость в чужих домашних штанах. От одного осознания этого крышу сносило с петель.       – Феликс... — ещё раз повторил Хёнджин, но теперь в голосе звучало что-то другое. Слабость? Сомнение? – Ты не должен...       – Не должен. И не хочу, — перебил Феликс, хотя это было неправдой. Он очень хотел. До дрожи, до умопомрачения хотел. – Но это сейчас просто необходимо.       Он уверенно положил ладони на его плечи, впился взглядом в глаза. Хотя на самом деле изнутри его колотило до жути. Он лишь казался смелым — на деле даже не знал, что делать дальше. У него никогда не было альфы. И этот гребаный Хван Хёнджин должен был стать его первым.       – Я знаю, ты тоже не хочешь... — Феликс опустил глаза, пряча навернувшиеся слёзы. – Знаю, что я не идеальный. Что я не тот, кого ты ждал. Но раз уж ты взял меня в мужья... — он глубоко вздохнул. – То будь добр... возьми уже и меня наконец.       Повисла тишина. Слышно было только бешеный стук двух сердец, два сбитых дыхания. А потом Хёнджин отбросил вязаного зайчика в сторону и обхватил тонкую талию своими руками. Рванул на себя, прижимая парня вплотную. Феликс успел лишь тихо пискнуть, как его губы накрыли чужие — властные, требовательные и до жути голодные.       Хёнджин целовался так, словно мир перестал существовать. Жадно, глубоко, языком проникая в рот, обводя контуры, дразня. Он кусал его нижнюю губу, тут же зализывал, снова впивался. Феликс, у которого за всю жизнь не было даже нормального поцелуя, растаял моментально. Руки сами собой обвили шею альфы, пальцы зарылись в волосы на затылке. Он застонал в чужой рот — тихо, жалобно, умоляюще.       – Феликс... — выдохнул Хван, отрываясь от его губ и вглядываясь в глаза, что в темноте отливали золотом и влажным блеском. – Ты даже не представляешь, как долго я этого хотел.       – Хотел?       Вместо ответа альфа резко перевернул их, меняясь местами, и оказался сверху — нависая, подавляя, заполняя собой всё пространство. Его колено раздвинуло бёдра Феликса, горячая ладонь скользнула под кофту, поглаживая кожу живота, выше, к груди. Пальцы нашли сосок, сжали, и Феликс вцепился крепче в плечи альфы, издавая сладкий звук.       – Я думал, ты меня ненавидишь, — прошептал Хёнджин куда-то в шею, горячим шёпотом. – Думал, что я тебе противен. Что я всё испортил.       – Я тебя ненавижу, — выдохнул Феликс, но руки сами тянули его ближе, а бёдра подавались навстречу. – Ненавижу за то, что заставил меня прийти первым.       Хван хрипло и довольно усмехнулся, а затем прикусил мочку его уха.       – Больше не придётся. Обещаю.       Его руки стягивали с Феликса уже ненужную одежду, пальцы дрожали от нетерпения, но двигались бережно, словно он боялся сломать. Горячие ладони скользнули по его бёдрам, пальцы зацепились за кружево, потянули вниз. Феликс приподнял бёдра, помогая, и шорты полетели на пол. Омега остался лежать совсем обнажённым, слегка взволнованным, а его коленки то и дело смыкались, пытаясь прикрыть наготу. Но Хван всё равно всё видел. Видел, как густая смазка пачкает постельное бельё, видел чуть подрагивающий розовый вход, видел, как Феликс дрожит под его взглядом, и от этого дрожь передавалась ему самому. Он опустился ниже, и горячее дыхание коснулось внутренней стороны бедра.       – Хёнджин... — выдохнул Феликс, не зная, чего хочет больше — остановить его или умолять продолжать.       – Тш-ш-ш, — прошептал альфа, целуя нежную кожу. – Дальше я сам.       Он касался медленно, мучительно, оставляя влажные дорожки от колена до паха, и омега извивался под ним, хватая ртом воздух, пальцами впиваясь в простыни. Когда язык коснулся самого сокровенного места, Феликс вцепился в подушку, изгибаясь, и с губ сорвался сдавленный, почти испуганный стон.       – Пожалуйста, — сорвалось с его губ. – Пожалуйста, Хёнджин...       – Чего ты хочешь? — альфа поднял голову, и в темноте блеснули его безумные глаза. Губы влажно блестели, дыхание сбилось, но он ждал. – Скажи.       Феликс смотрел на него, на этого человека, который мучил его месяцами, который заставлял ненавидеть и желать одновременно. И в этом взгляде не было ничего, кроме правды. Той, которую Хван по глупости не сумел разглядеть в начале.       – Тебя, — выдохнул он. – Я хочу тебя. Внутри. Только я... я никогда не...       Хван навис над ним, и в его взгляде что-то поменялось. Нежности стало ещё больше, хоть и затуманенной жаром. Он был его первым. Раньше ему не выпадало такой чести — лишать кого-то девственности. И потому теперь стало в разы волнительнее. Для них обоих.       – Я буду аккуратным... — тихо произнёс он и в подтверждение погладил омегу по бедру, разгоняя дрожь. – Если вдруг будет больно, сразу скажи...       Одной рукой придерживая, другой разводя его бёдра шире, Хёнджин направил себя к влажному, пульсирующему входу. Головка коснулась — мягко, дразняще, и Феликс вздрогнул, закусив губу. Альфа замер на секунду, давая привыкнуть к самому прикосновению.       – Ты только смотри на меня, ладно? — зачем-то попросил он. – Не закрывай глаза.       Феликс распахнул их и сдавленно кивнул, цепляясь в чужие плечи ещё сильнее.       Альфа толкнулся внутрь — медленно, плавно, позволяя привыкнуть. Парень под ним закусил губу, чувствуя, как его наполняют. Сначала больно — остро, тянуще. Хван был довольно большим, и это не могло не растягивать изнутри. На глазах выступили слёзы, и Феликс попытался их сморгнуть, но его лицо всё равно выглядело жалостливым. Альфа остановился на половине, чувствуя, как туго сжимается горячее тело вокруг него, и нагнулся, сцеловывая влагу с его ресниц, щёк, губ.       – Тише-тише, — прошептал он, касаясь лбом его лба. – Дыши со мной. Вдох... выдох...       Омеге всё ещё не верилось, что это тот самый человек, который игнорировал его почти месяц. Его муж. И что наконец-то они скрепляют свою связь по-настоящему, так, как и полагалось изначально.       Он выдохнул, расслабляясь, и Хёнджин вошёл глубже. В миг, когда его член упёрся до самого предела, Феликса словно ударило током. Это было так странно, непередаваемо... Словно вторая часть его души, которая всё это время, как оказалось, отсутствовала, встала на место.       Они стали единым целым. Истинной парой.       Феликс выгнулся дугой и громко всхлипнул от переполнявших его чувств. Всего было слишком много. Это не было болью, это была смесь удовольствия и наполненности, не справляясь с которой, он слегка заворочался, продолжая всхлипывать, а по щекам текли слёзы, которые было невозможно сдержать от происходящего.       Хван, кажется, чувствовал то же самое. Он опирался на руки по обе стороны от омеги, на них виднелись напряжённые вены. Его голова была опущена, чёрные волосы, слегка влажные от пота, спадали вниз. Он тяжело дышал и, кажется, старался держать себя в руках, тихо рыча.       – Джинни... — позвал Феликс сквозь всхлипы, осторожно касаясь лица альфы кончиками пальцев. – Пожалуйста...       Он сделал своими узкими бёдрами лишь одно движение, словно пытаясь насадиться ещё глубже на своего мужа, хотя глубже уже было некуда. Узел внутри отозвался вибрацией.       И тогда Хван перестал себя сдерживать.

***

      Феликс открыл глаза, просыпаясь от странных ощущений во всём теле. Мышцы ломило — хоть уже и не так сильно, как вчера, но достаточно, чтобы напомнить о прошедшей ночи. Метка на шее пульсировала в такт сердцебиению, тёплая, живая, будто только что поставленная, хотя отчасти это и было так — они обновили укусы. А ещё его тело было укрыто твёрдыми, крепкими руками, что прижимали его со спины к себе — собственнически, надёжно, не оставляя шанса на бегство.       В памяти постепенно восстанавливались обрывки ночи. Не целиком, а вспышками — слишком яркими, чтобы быть сном.       Как Хёнджин трепетно целовал каждую клеточку его тела, будто изучая наизусть. Как опустился ниже и, о господи... вылизал его так, что Феликс думал, умрёт прямо здесь, наслаждаясь вкусом смазки, словно самым изысканным десертом.       Как вошёл в него. Как перестал контролировать внутреннего зверя. Как брал его в нескольких позах, доводя до исступления, заставляя испытать несколько оргазмов подряд. И как всё вокруг было запачкано следами их страсти — белёсыми, густыми, липкими.       Феликс помнил, как отключился, и сквозь помутнённое сознание, ощущал твёрдые руки, что отнесли его в большую ванную, заботливо помыли и вернули в постель. Судя по чистоте его тела, именно так всё и было.       Но помимо физических воспоминаний, в голове чётко засела фраза, которую Хёнджин выдавил тихо и хрипло, когда находился на пике наслаждения. Когда мир взорвался миллионом искр, а Феликс и сам в очередной раз кончил уже так сильно, что потемнело в глазах.       – Прости меня... Прости... Я не хотел, чтобы мы были никем друг для друга...       Феликс помнил интонацию. Помнил, как дрожал голос альфы. Как его движения стали рваными, быстрыми, немного грубыми, пальцы впивались в бёдра, а зубы — в метку, закрепляя связь сильнее.       Интересно, было ли это правдой? Или лишь словами, сказанными в моменте эмоций и физического влечения?       Он не хотел узнавать это сейчас, поэтому осторожно, стараясь не разбудить, попытался выскользнуть из тёплого захвата. Нужно было уходить. Но руки альфы сомкнулись мгновенно, прижимая его обратно с новой силой. Хёнджин придвинулся ближе, утыкаясь носом в затылок, и горячее дыхание обожгло кожу.       – Доброе утро, — прошептал он прямо в ухо, и его губы коснулись нежной кожи за ухом.       Феликс замер, чувствуя, как по позвоночнику рассыпаются мурашки. Что это ещё за нежности? С каких пор Хван Хёнджин вообще здоровается по утрам?       – Доброе, — выдохнул он тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Отпусти.       Альфа усмехнулся и прижал его только крепче. Рука на талии сжалась, вторая скользнула под голову, устраиваясь удобнее.       – Нет.       – Как это — нет?       – Пожалуйста, хватит... — голос Хёнджина вдруг стал серьёзным, почти умоляющим. Он погладил большим пальцем плечо Феликса, лениво, успокаивающе. – Хватит быть таким. Хватит отталкивать. Я уже понял, что виноват. И уже тысячу раз пожалел об этом.       Омега, кажется, перестал дышать, переваривая услышанное. Может быть он всё ещё спит...       – Ты не виноват в том, что я не нравлюсь тебе, — тихо сказал он в подушку, но перестал бороться. Тело само обмякло в чужих руках, признавая поражение.       – Феликс.       Твёрдые руки развернули его, заставляя посмотреть на себя. Хёнджин смотрел на него, не сквозь, не мимо. А прямо в его глаза.       Как на самую дорогую вещь в мире.       – Ты нравишься мне, — сказал он просто, без прикрас, глядя прямо в глаза. – Очень. Просто я... боялся признаться в этом даже себе. Боялся, что если открою кому-то сердце ещё раз, оно больше не выдержит. А ты был таким идеальным, таким правильным... и я думал, что это лишь маска.       Феликс хмыкнул коротко и недоверчиво.       – Это она и была. Я вообще не идеальный. Ненавижу готовить. Терпеть не могу убираться. И не хочу быть тем, кто во всём слушается альфу, — он перечислял это почти с вызовом, будто стараясь отпугнуть, доказать, что Хёнджин ошибся в нём. – Я дерзкий. Люблю тратить деньги. Гулять, много общаться с друзьями. Я ношу то, что хочу, а не то, что положено. Я свободу люблю, понимаешь? И если ты ждёшь от меня послушания...       – Я уже заметил, — перебил Хёнджин, и на его лице проскользнула улыбка. Ленивая, тёплая. Он подтянул Феликса ближе, утыкаясь носом куда-то в макушку, вдыхая клубничный запах, который наконец-то не раздражал, а лишь наоборот успокаивал. – И знаешь что? Это и делает тебя идеальным. Вероятно... даже самым лучшим. Мне жаль, что я понял это не сразу.       Феликс молчал. Внутри всё переворачивалось, таяло, отказывалось верить.       – Тем более истинные должны быть всегда вместе, разве не так? — чуть хитрее, с лёгкой усмешкой добавил Хёнджин.       Парень дёрнулся в его руках.       – Ты всё-таки знаешь...       – Ага. Врач мне рассказал ещё до того, как я приехал в больницу. Сказал и то, что ты просил не говорить. И я решил подыграть.       – Но если ты знал, — Феликс поднял голову, встречаясь с ним взглядом. – То почему не пришёл ко мне первый? Почему заставил меня мучиться? Приползать к тебе, унижаться...       – Потому что не хотел наделать ещё больше ошибок, — перебил Хван, и его ладонь легла на щёку Феликса, поглаживая скулу. – Не хотел, чтобы ты подумал, будто я хочу тебя использовать. Я и так достаточно накосячил. Я должен был дать тебе право выбора.       Феликсу казалось, будто с ним говорит не тот Хёнджин, которого он знал. Не холодный, отстранённый альфа, с которым они прожили месяц как чужие. А совершенно другой человек. Открытый. Нежный. Уязвимый.       – Вероятно, мы оба сначала были не теми, кто есть на самом деле, — тихо прошептал Феликс устало. Глаза слипались, тело требовало отдыха после безумной ночи.       – И потому я предлагаю начать всё сначала, — Хёнджин чуть отодвинулся, чтобы видеть его лицо, и протянул ладонь, будто для знакомства. – Привет. Меня зовут Хван Хёнджин. И я твой муж.       Феликс смотрел на эту ладонь. На сильные пальцы, которые всего несколько часов назад сжимали его бёдра до синяков. На открытое лицо, на котором не было ни капли привычного выражения. Впервые за долгое время он ощутил внутри лёгкость. И даже радость — ту самую, что расправляет крылья за спиной. Что воскрешает, когда-то умершую надежду.       Наверное, у него всё же был выбор отказать. Но он не то чтобы сильно хотел.       Феликс улыбнулся. Не потому что, так делали все омеги, чтобы понравиться, а потому что сам того желал. А затем вложил свою маленькую ладонь в чужую.       – Привет, Хёнджин. Я — Ли Феликс. И я твой неидеальный омега.