Букет ромашек на твоём подоконнике.

— Что случилось, брат? Почему ты плачешь? — вопросы заглушаются монотонным писком аппаратов и чужими всхлипами. Лань Ванцзи хмурится. Поглощённый своими рыданиями Сичэнь его совсем не слышит, и от этого в груди тоскливо сжимается сердце — невыносимо смотреть на переживания близкого человека и не знать, чем ты можешь помочь. Тело кажется поразительно лёгким и послушным. Лань Ванцзи садится, только сейчас осознавая, что лежал до этого на больничной койке, тянет руку к брату — на фоне кожи Лань Сичэня его собственная вдруг кажется слишком бледной и прозрачной. — Всё в порядке. Я здесь, гэгэ, — голос его спокоен, на лице красуется слабая улыбка одними уголками губ — Ванцзи всегда улыбается едва-едва заметно, но зато искренне. Пальцы тянутся к тёплым щекам стереть горькие слёзы... и проходят мимо. Вернее, внутрь. Рука Лань Ванцзи просто проходит внутрь тела Лань Сичэня. Улыбка на лице меркнет, грудную клетку сковывает ужас — такое ведь бывает лишь в фильмах! Почему он не может прикоснуться к брату? Это какой-то сон?.. Лань Ванцзи оглядывает жёлто-белые стены палаты, не задерживается взглядом на букете цветов и корзинке фруктов на тумбочке, поворачивает голову и замирает, испуганный и шокированный. Он лежит на койке. Глаза его закрыты, лицо бледно, под глазами синяки, губы обескровлены — весь его лик как-то исхудал, будто лежит он так уже пару недель. Белые пальцы тянутся к бледному лицу, чтобы убедиться, что это всё по-настоящему, что в самом деле перед ним лежит его же тело. Снова проходят внутрь, не касаясь кожи. Паника сжимается внутри тугим узлом. Лань Ванцзи внезапно понимает, что он не дышит и не слышит своего сердцебиения. Но, если так получилось, что дух его и тело разъединились, значит ли это, что ему просто стоит вернуться обратно? Стараясь сохранять спокойствие, Лань Ванцзи ложится обратно на койку, в точности повторяя позу своего тела. Сосредоточивается, пытается начать дышать и ждёт — ещё ведь совсем чуть-чуть, и он снова почувствует своё тело! Просто стоит подождать... Где-то сверху разносится заливистый смех. — Ты находишь в этой ситуации что-то смешное? — недовольно спрашивает Лань Ванцзи. Незнакомец на это только громче смеётся и склоняется ближе — его лоб, горячий и потный, касается лба Лань Чжаня. Тёплое дыхание щекочет лицо, но неимоверно сильно раздражает обоняние: изо рта странного незнакомца пахнет чем-то острым настолько, что от одного только запаха начинают слезиться глаза. Терпеть это невозможно — выдержка Второго Нефрита даёт слабину, и белая рука с силой тянет за сальные волосы, оттягивая лицо незнакомца. — Ай! Ой-ой, ты что делаешь! Больно же! Садюга! — кричит его нежданный гость, растеряв все свои искринки смеха. Шипит протестующе и по запястью бьёт, вынуждая отпустить копну. — Совсем вы, люди, юмор-р-ра не понимаете! И смеяться не умеете! Гнусные, постоянно грустные люди! Тон его громок и преисполнен обидой — Сичэнь, сидящий рядом, совсем на это не реагирует, продолжая плакать у койки своего брата. Догадка острым уколом впивается в сознание Ванцзи, и он подскакивает, садясь и вновь оказываясь в непозволительной близости к бесцеремонному пареньку. Только уже по собственной воле. — Ты знаешь, почему он нас не видит? Ты... Призрак? — стараясь не выдавать волнения, спрашивает Лань Чжань. Незнакомец с ответом не спешит: потирает макушку, причитая себе под нос, да смотрит недовольно-недовольно, чуть ли не плача. Прямо как ребёнок, у которого конфету отжали. Лань Ванцзи подавляет в себе желание извиниться (вот ещё! будет он извиняться перед тем, кто так нагло влез в его личное пространство) и продолжает сверлить парня взглядом. — Ну и чего ты от меня хочешь, а? За волосы потягал, а теперь ответов ждёшь? — фырчит, отворачивая голову. Нервно оправляет помятую, явно не первой свежести толстовку на себе — Лань Ванцзи невольно ловит взглядом это движение. Хмурится, молчаливо кивая и параллельно осматривая собеседника. Худощав, патлат, с тонкими руками и ногами, в грязных джинсах и толстовке — похож на неблагополучного подростка, сбежавшего из... — Сам ты малявка-преступник. Мне восемьсот с лишним лет, человек. Тишину комнату вновь нарушают только всхлипы и писк. — Ты читал мои мысли. Незнакомец молча кивает. — Ты призрак? Мотает головой. — Ты скажешь что-нибудь ещё? Секундная заминка. Обкусанные губы поджимаются, парнишка — старик, какой уж там парнишка, — опускает взгляд, будто бы смутившись, и неуверенно кивает. — Мне нужно выполнить для этого какое-то условие? Кивок. — Какое именно? — Пообещай купить мне еды, если я тебе помогу. Я верну тебе твоё тело, а ты купишь мне поесть. Только что-нибудь сытное... Ну, или, знаешь, ты мог бы дать мне немного денег, как снова вернёшься в своё тело. Это тоже неплохо. Лань Ванцзи недоумённо хмурится и осторожно спрашивает: — Кто ты такой? – Бог, — просто отвечает паренёк, растягивая губы в улыбке — заеды от этого трескаются. – Меня Вэй Усянь зовут. Вообще... Я мог бы, на самом деле, помочь и бесплатно, но я так хочу есть. Я за последнее время ел только острую лапшу, знаешь, такую, которую, на конкурс выставляют. Типа съешь её за определённое время и можешь её не оплачивать. Вот. Я её успевал съесть. Складка между бровями Лань Ванцзи становится глубже — он хмурится сильнее, но продолжает задавать вопросы: — Вэй Усянь. Тебя не видят люди? — Видят, если я этого захочу. Или если верят. — Судя по тому, в каком запущенном состоянии твоё... божественное одеяние, в тебя давным-давно никто не верит. Вэй Усянь не обижается. Осматривает рукава грязной толстовки, будто только сейчас заметил, насколько она плоха, встряхивает сальными волосами и кивает: — Да. Давно не верят. Раньше я был могущественнее. Лань Ванцзи хочется спросить, что же такого произошло; почему когда-то могущественный бог сейчас сидит в больничной палате и просит его накормить; почему он не видел имя Вэй Усяня ни в одной из книг про мифологию или религию; почему... Вопросов много — они сверлят мозг изнутри ядовитыми пчёлами, но так и не вырываются изо рта. Невежливо лезть в личные дела того, кто обладает куда большим опытом и именует себя богом. — Не именую, а являюсь. Ты согласен на сделку? — поправляет Вэй Усянь, протягивая ему ладонь. Сухая, жёсткая и мозолистая: бог Войны? Лань Ванцзи пожимает её без промедления и тут же — закашливается из-за мощного потока кислорода, поступившего в лёгкие. Аппараты пищат, Лань Сичэнь причитает и обнимает его за плечи, медсестра вбегает в палату. Лиц много — среди них лица божества. Выписавшись и оказавшись дома, Лань Ванцзи устраивает в своей комнате алтарь. Рисует портрет неудачливого и голодного бога, зажигает благовония и ставит несколько мисок еды. Помедлив, ставит и бутылку вина; если не заберут, то он просто отдаст его семье Не. Забирают. На подоконнике на следующее утро красуется букет ромашек и записка с крайне корявым почерком:

А помыться пустишь, а-Чжань?;)