Вещи

Он никогда не был нормальным. В далеком детстве, когда мальчик говорил родителям о том, что старому обеденному столу больно хромать на одну ножку, а заброшенный и пыльный фотоальбом изнывал от тоски на душной молчаливой полке, взрослые только улыбались и умилялись. Воспитатели садика хвалили за фантазию, пророча творческое будущее. Позже в школе выяснилось, что детское воображение должно иметь пределы, но никак не развиваться дальше. Говорить правду оказалось стыдно и опасно. Никто не верил, что вещи говорили с подростком, и ему пришлось замолчать. А одаренный знал, что любые неживые предметы не просто имели историю, но и могли многое поведать о хозяевах. Так пацан узнал от мудрого стального крючка в прихожей о том, что к вечно уставшей маме наведывался козырный любовник, а поседевший папа прятал заначку на азартные игры — от потресканной кожанной рабочей барсетки, повидавшей не меньше привратника. Влюбленный чудаковатый парень слишком быстро понял от красивой новой резинки для волос, что скромная девочка, которая ему дико нравилась, водила шашни с двумя старшеклассниками. Собственный разбитый смартфон поддевал и колол едкими шуточками о том, что хозяину найдется спокойствие только на необитаемом острове голышом, и то не факт. Сон, пожалуй, для героя был самой больной темой. Если в прошлом отключался довольно легко в виду нежного возраста, то в студенчестве все усугубилось. Мало того, что древняя общажная кровать стонала пружинами, так еще и хрипела старческим голосом мольбы о выходе на пенсиию. Прохудившийся дырявый и наскоро заштопанный матрас на писание ностальгировал о временах, когда он был полным и ровным. Бэушная, но прилично сохранившаяся подушка лепетала о том, как ей хорошо приходилось на складе оставаться объемной. Короткое боязливое одеяло с ужасом параноило о возвращении клопов. А постельный набор вовсе изводил разноголосьем со вздохами отдавать в химчистку почаще, чем раз в две недели. Так еще слышался со всех сторон гвалт интерьера из соседних комнат. К слову, стены поднимали давление нытьем и требованием внимания не меньше того, что защищали от непогоды. Детская психика как-то справлялась, но, став взрослым, не глядя на привычку, настоящий отдых уникум видел лишь со снах. Такая ирония. Изводила даже одежда! Юноша едва справлялся вести деловые встречи из-за змеиной хитрости классического галстука, нашептывавшего гадости о партнерах. Строгих начищенных до блеска ботинок, жужжащих невпопад о том, что нужно сменить крем на более качественный. Пиджака с рубашкой, которые сговорились делать ставки на удачные переговоры, и штанов, выступающих в роли арбитра. Об извращениях нижнего белья вовсе не стоило упоминать. Более стыдящими фактами, о которых не просили, могли поделиться разве что унитаз или ванна. Зато избранный совсем не слышал природу. Нет, конечно, наслаждался шелестом ветра, пением птиц, журчанием ручья и стрекотанием насекомых. Но их голоса были иными, приятными уху и умиротворяющими. Силы природы звучали молча. Только в лесах, горах и лугах, избавившись от гаджетов и тряпок, мужчина чувствовал себя абсолютно нормальным. Человек купался в ледяной реке и заново рождался. Трава щекотала лодыжки, напоминая о беззаботных временах в деревне у бабушки. Аромат цветов и невесомая пыльца оставляли память о сладости красот. И все это в блаженной тишине без единого слова! Странно, что с героем не говорили камни. Впрочем, и лен на поле молчал, пока не превращался в рукотворное изделие. Предметы оживали, когда становились полезными или по крайней мере выступали в качестве результатов мастерства из-под чьих-то умелых рук. Люди все портили. Первородное состояние земли — настоящий рай. Безмолвие среди множества звуков. Слышать вещи — одновременно проклятье и дар. Благодаря сплетням носовых платков, золотистых запонок, серьгам, кольцам, сумкам и прочему мужчина добился верхов завидной карьеры, имея в загашнике бесконечный компромат на конкурентов. Но оставался одинок как раз из-за этого же. Он не любил знакомиться, ибо наперед узнавал слишком многое еще задолго перед задушевными беседами. Неинтересно и скучно. Глупо связывать жизнь с тем, о ком выведал самые темные тайны, с которыми не желаешь мириться. Избранный не понимал, отчего весь неживой мир так любил потрепаться о владельцах. А как они радовались его появлению, и еще больше гордились, захватывая внимание! Зато, в отличие от двуногих, ни одна пуговица не врала. Одни любили хозяев, прочие ненавидели, но все вещали о них лишь правду-матку. Лживый и гнилой насквозь хозяин в подметки не годился ни одной молнии на ширинке брюк. Врали абсолютно все. Даже сам он! Иначе человеку не выжить в недружелюбной к честности цивилизации. За правду жгли, запрещали, убивали. Правдоруб всегда становился изгоем. Но его же боялись и сторонились. Иногда предметы просили помощи себе или для владельцев, глуша гордость и теряя достоинство. Уникум не мог протягивать руку каждому, чтобы не прослыть ясновидцем и не потерять имидж, прозябая между мягких стен дурдома. Но делал это осторожно, незаметно, насколько получалось становиться невидимкой. Он так очищал совесть, поступая с другими читерски, пускай и с меньшими, ничтожными на фоне серьезных ситуаций проблемами. Однажды случилось несчастье: на дом обрушился самолет. Небольшой крылатый всего на пятнадцать персон принес в жертву всех пассажиров, пилотов и стюардессу. Трагедия рейса разлетелась по всем СМИ страны и зарубежья. Чудом выживший мужчина, чье жилье раздробило в щепки и сожгло в золу, привлек на себя внимание не меньше. Бесконечный поток репортеров, волонтеров, следователей, соседей и прочих увлеченных событием, едва тот открыл глаза после комы и заговорил, не мог удержать даже запрет врача на посещение. Пациенту требовался отдых. И он его получил! Вещи вдруг замолчали. Человек счастливо заплакал, когда понял, что ни один предмет в палате не подал ни звука. Болючие уколы, муторная длительная реабилитация и однообразные визиты с одними и теми же вопросами не сказались на настроении. Уникум очнулся в теле обычного смертного, обновился и обнулился. Эйфория принесла радость лишь в начале. Выписавшись из больницы в тесную и низкую халупу, полученную по страховке взамен просторного двухэтажного коттеджа с гаражом и лужайкой, герой с обгоревшим лбом и лысой сморщенной черепушкой в инвалидном кресле ощутил себя одиноким как никогда. Популярность отхлынула быстро, забота докторов осталась в прошлом. Тишина сжирала. Из старого дома ничего не сохранилось, жить пришлось совершенно заново. Незнакомые вещи от гуманитарной помощи окружили человека, прозябавшего наедине с мыслями. Родители умерли сладкой смертью по возрасту в прошлом году, а из гостей можно было рассчитывать исключительно на разные социальные службы и кого-то посланного из коллег для галочки. Да и то от их посещения оставалась паршивая горечь: счета росли, накопленные финансы таяли от лекарств и цен на содержание маломальских удобств, работодатель сократил выплаты под ноль. Нога плохо заживала, медики пророчили в худшем случае вероятную ампутацию, в лучшем — хромоту до конца дней. Тогда постоянно слышать собственные мысли стало невыносимо. Человек беспрерывно горел в агонии беспросветных идей. Он погряз в загнанных словах и сходил с ума. Для экономии вынужденно уволил нанятых реабилитологов, перестал приглашать клининг и отказался от доставок. Превозмогая боль и стыд, принялся учиться заново самостоятельности. И у него выходило неплохо. Всегда предпочитавший уединение сменил приоритеты. Некогда ненавистный ближайший торговый центр превратился в излюбленное место развлечения. Всегда переполненный толпами, тот исполнял недостающую какофонию разноголосья. Он создавал иллюзию причастности к большой шумной семье, не безразличной к судьбе песчинки, просто занятой своими спешными делами. Избранного и правда скоро узнавали. Правда, не как чудо, а как чудака, легенду. Мужчина мог часами кататься по безбарьерной среде, прислушиваясь то к одной, то к другой компашке, блаженно улыбаясь. Чуть позже — ковылял на костылях, напитываясь чужой энергией общения. Некоторые его гнали палками, но в основном жалели и подкидывали мелочь, принимая за опрятного и недурно пахнущего бездомного, иногда перепадал от жителей стакан кофе и пончик. Некоторые даже изредка делали селфи, смутно припоминая лицо из новостей, или снимали ролики щедрости для хайпа. В сущности ничего плохого за героем не наблюдалось. Охрана быстро выучила и перестала просить документы, а полицейские-завсегдатаи кофеен здоровались, обращаясь по имени, новеньких заранее предупреждали не дергать попусту. В разных облюбованных общественных местах мир красочно звучал, манил шумом комфортной суматохи и привлекал мелодией нескладных нот уюта. Жизнь — не академически выверенная и отшлифованная до идеала композиция, а хаос импровизации. Предметы быта пели ее, после стало до ужаса глухо. Походы в народ были прекрасной альтернативой тишине в рою мыслей о ненужности. Вещи приучили постоянно чувствовать свою минимальную, но значимость, всегда находился собеседник на любую тему. Главное, никакого осуждения. Представители неживой цивилизации искренне ценили дружбу с человеком, который честно прислушивался к каждому вздоху и отвечал улыбкой на доброту. С людьми так же просто никогда не получалось. Влиться в человеческую волну пороков и святости было выше сил, всегда что-то сковывало, крутило и отбрасывало, страшило и выворачивало. Но и без такой чистой грязи хотя бы издалека, как выяснилось, не обходился — естественную потребность быть частью чего-то большего, увы, ничем не выдавить. В день икс сняли гипс и вручили трость. Что ж, выздоровевший, посвежевший и обросший, в отражении даже себе показался вполне солидным мужчиной. Вот только пережитый стресс определенно отнял не один год жизни. Глубокие морщины накидывали сверху возраста, что, в общем-то, ничуть не делало образ хуже. Бывший уникум выглядел привлекательным прежде всего благодаря живому блеску в горящих очах. Ему надоело сидеть взаперти и ошиваться по местам скопления людей. Набравшись сил, человек после удаленной подработки был готов вернуться к полноценным труду и обороне в кругах отглаженных воротничков и звонких шпилек. Даже если придется глотать обезболивающие пригоршнями, чтобы не подавать виду о физической слабине. Зато дух его преобразился, закалившись благодаря упорному труду над собой в одиночестве. Вероятно, бубнеж вещей не позволил бы добиться тех же результатов в отрешенности, пусть страданий иначе вынес бы меньше. Мужчина нацелился покорять вершины успеха, добиваясь блестящих результатов. Не тут-то было. Карьера рухнула. Работодатель заверил, что причина не в долгом отсутствии сотрудника, а в сокращении. Пока избранный находился на больничном, компания скрывала, что скатывалась с горы успеха. Не могла предложить прежнюю должность и отказалась от попыток помочь вернуться к докризисной отметке показателей. Оставаться в самых низах не вариант тем более, поэтому увольнение очередная логическая неизбежность на пути. Предсказуемый исход. Интуиция не обманула, удар получился не таким ранящим. В каком-то смысле герой был рад, что тот этап жизни остался в прошлом. Не зря у него в календаре с недавних пор два дня рождения! Нужно пользоваться шансом перемен. Уладив формальности, мужчина небрежно забросил коробку с личными вещами на пассажирское сиденье, немного посидел за рулем в исступленной задумчивости и захлопнул автомобиль снаружи. Снова тишина чересчур угнетала. Целый ящик воспоминаний, видневшийся в боковом окне машины, молчал. Несмотря на мрачные тучи, день вышел по-весеннему превосходным. Долгожданное нежное тепло после зимы, даже немного душно. Раскусив мерзкий анестетик, мужчина приспустил шарф и кульгаво побрел до любимой кондитерской за свежей выпечкой, наслаждаясь уютом сезона. Внутри традиционно было людно, почти все столики заняты. Может, предметы и перестали шептать, но человек научился читать их, когда исследовал чуждое ему общество. Проходя к центральному, некозырному свободному месту, размышлял про себя. Вот беременная девушка болтала о пустом через наушники и неосознанно то снимала, то надевала обручальное кольцо. В очередной раз освободив безымянный, хмурилась и держала тяжелую паузу, прежде чем вернуть украшение, веселый голос дрогнул. Скорее всего поторопилась в юном возрасте с выбором спутника. Дальше любящая пожилая семейная пара буднично спорила о том, какой десерт лучше всего переварит организм без неприятных последствий. Старушка молча, с методичным постоянством меж тем промакивала салфетку на правом рукаве дедули, случайно ронявшего слюну из уголка искривленного рта на эту же сторону. Пиджак в том месте, если приглядываться, изменил цвет на светлее, совсем истершись: видимо, проблема давняя, и супруга смиренно заботилась о муже долгие годы. Трое школьников после расселились, как у себя дома, и уткнулись в смартфоны, погруженные в отдельные вселенные. Слева держал руку на стесанной щеке и вздыхал, явно переживая, что получит нагоняй не за падение лицом, а за порванную лямку рюкзака. Он только что сфотографировал растянутые нитки, видимо, дабы пробить, как починить самому. Справа постарше снял кепку с персонажем какой-то франшизы и бегло освежил рукой стрижку. Мгновения хватило, чтобы понять: мальчик сильно впечатлился фандомом и скопировал вымышленный образ, как любой типичный подросток в поисках себя. По центру быстро потерял интерес к гаджету и вынул новехонький блокнот и карандаш, трепетно погладил обложку и проверил остроту заточки. Премиальный скрапбук и дорогой грифель с эмблемой школы говорили о том, что мальчуган победил на местном творческом конкурсе. Заказ сделан. Двадцатиминутное ожидание абрикосового пирога в виду наплыва спроса прежде всего на доставку стоило бездарной потери времени. Мужчина вальяжно помешивал щепотку сахара в чашке кислющего, но яркого каркадэ, представляя, через сколько моек прошла изысканная ложечка, и скольких губ касался тонкий фарфор. Занятие прервал чей-то неожиданный интерес. Пекарь, молоденькая худенькая женщина с выдающимися формами, не снимая рабочей униформы, подсела вместе с подносом. В меру островатые правильные черты разгладились и смягчились. — Я вас узнала, – скромно и мило улыбалась особа. Жесть звякнулась о дерево. – Земляничные тарты за счет заведения. У меня уже конец смены, – как бы между прочим произнесла она с долей хитрой вины. Поправив выбившийся из-под головного убора локон, добавила с дерзостью, покосившись на мгновение куда-то к баристе: — Имею полное право посидеть за столом любимого заведения, а не стоять на кухне! – получив утвердительный кивок в ответ от подошедшего старшего менеджера по персоналу, кокетливо положила подбородок на скрещенные руки и повернула по-звериному голову на бок. – А у вас какие планы сегодня? Мужчина оторопел. Девушка в его глазах выглядела совершенством, идеалом без прегрешений. Он страшился, оттого что слишком легко терял голову, влюбляясь буквально с пресловутого первого взгляда. Не знал, за что зацепиться, чтобы выявить подвох и почувствовать гнильцу. Герой впервые слушал, но не слышал — он оглох из-за бешеного биения сердца. Потные ладони не удержали между ослабевших пальцев десертную вилку, и последний кусочек пирожного упал вместе с нею. — Вам плохо? – обеспокоилась леди, накрыв руку своей натруженной. Во рту пересохло, горло сковало судорогой, воздуха стало не хватать. Бледный мужчина тряхнул головой, сбивая туман, разум заполнила необъяснимая, иррациональная паника. Единственное, на что его хватило, – рефлекторно пробубнить извинение и ретироваться в уборную. Хромой сполоснул лицо и вглядывался в отражение. Что с ним? Ручка туалета на одну персону дернулась, и дверь открылась. Человек помнил, что точно захлопнул за собой на замок, удивленно обернулся. Хорошо, что стоял не со спущенными штанами. Усмешка легла болезненным слепком. — Все в порядке. Это всего лишь я, – щелкнул запорным механизмом уже знакомый кондитер с хищной улыбкой. Девица-дьяволица, не иначе. Во всем белоснежном, с пятном от просыпанной муки на предплечье, слишком хороша, чтобы быть ангелом. Но обратного не доказать. Мужчина тяжело сглотнул, предвещая нечто за гранью реальности. В определенной категории фильмов подобное начало сюжета завершалось кое-чем перченым. До чего же подводило недомогание! Да и разве могла такая красотка клюнуть на него ни с того, ни с сего? Неужели нагрянул настоящий рок?! — У сотрудников есть дубликаты ключей, – дразняще позвенела связкой она. – Знаешь, в чем соль? Раньше я и подумать не могла, как много о нас могут сказать вещи! А ведь каждый предмет красноречивее самого человека, – подойдя близко, крадучись, словно кошка, женщина положила руку на грудь мужчины. Герою показалось, что грудную клетку пробило тяжелым камнем. Силы покидали, как будто неуловимо вытекали из трещины в источнике. Колени подкосились, ступни стали ватными. — Ты помнишь, как три года назад из-за тебя посадили в тюрьму невиновного? Ты тогда намутил что-то там с акциями, подставил и обставил так, что не прикопаешься, – фыркнула она, огорошив знаниями. Сознание мутилось, путалось, пульс зашкаливал, кислород врывался в легкие с хрипом. Мужчина схватился за горло и оседал, опершись локтями о борта умывальника. Девушка расстегнула две верхние пуговицы рубашки и шагнула спиной вперед, чтобы театрально оценить со стороны. — Как будто знал об уликах больше, чем они могли бы рассказать в принципе. Профессионал! – иронично похлопала в ладоши знакомая. – Неужели сам без помощи? А уметь не просто прислушаться, а сопоставить может не каждый. Уникум толком не понимал, к чему вела особа. Настолько предположение казалось диким, фантастическим, неправильным. Он привык к проклятью, что, избавившись, все равно не допускал того, что в мире кто-то еще мог ему подвергнуться так же. Язык не вязал, гортань немела, чтобы перебить и уточнить детали, оправдаться. — А этот замечательный человек потерял все. Обанкротился в неподъемный минус за ночь! Его жена и двое детей в горе уехали на родину к ее родителям в Европу, чтобы на них не перебросились тяжбы непомерных долгов и избавиться от преследований охотников за головами, – чеканила девушка каждое словосочетание так, будто забивала гвозди в гроб отчаяния. Мычание из мужских уст сорвалось на жалобный стонущий всхлип. Герой наконец-то понял, о ком конкретно шла речь. Тому было стыдно, но подстилаться в ту пору под коллекторов не хотел. Или ты, или тебя. Поэтому не жалел о тяжелом и гнусном выборе до сей минуты. Но вырвать фразы из-за онемения языка не получалось. — А хуже всего то, что он не пережил такого краха. Это все ты, ты, сволочь! – разъяренная фигура вжала когти во впалые щетинистые щеки. Глаза хромого закатывались, тело неуклонно слабело. Он чувствовал себя выброшенной на берег рыбой, задыхался и едва мог этому сопротивляться. Мир вокруг кружился и опускался вместе с ним. Жалкое зрелище. Не такого финала ему хотелось. — Я же его любила всем сердцем! И это было ответно! Он обещал развестись и сделать своей королевой! А теперь что?! – лицо пекаря исказилось злобой. Голос рычал и сипел, будто отдалялся, кажущийся эхом. Но чужое опаляющее дыхание ощущалось опасно рядом. Фурия вдруг отпустила жертву, брезгливо выпустив подбородок из рук, как с грубостью выбрасывают что-то ненужное и опостылевшее. — Мне тоже пришлось, знаешь ли, несладко, – выпрямилась она, пошатнувшись, и развела руками в стороны. – Я не хотела жить и… Ну, ты понял, – понуро опустила голову. – Я решилась на поступок. Но меня еле откачали. К сожалению, – язвительно оскалилась особа. Дождалась, пока мужчина не скатился на пол целиком, напоминая полусидящую в неудобной позе куклу. Он еле слышал и почти не видел, улавливая движение и звуки по сути инстинктивно и практически бессознательно. Нервно утерев проступившую слезу, девушка взбудораженно заходила туда-сюда, продолжив исповедь как ополоумевшая: — Зато после сотрясения мозга я стала слышать голоса всего неживого! И сразу узнала так много интересного! – вскинула руку и потрясла ею. – Но тогда я не знала, что это был ты! – порывисто опустила собранный до дрожи кулак. – Ведь предметы не могут пользоваться себе подобными! В отличие от людей. Я не видела твоих фотографий, но о подвигах осведомилась неплохо! У меня же осталось так много «командировочных» вещей от него. Но смартфон, увы, забрала жена, и найти твою рожу с корпоративных мероприятий было больше негде. И я, хех, не догадалась усадить что-нибудь его перед телевизором. Женщина тяжело вздохнула и потупила взгляд в пол. Мужчина непроизвольно подрагивал кончиками пальцев рук и ступнями, шумно втягивал воздух рывками, будто икая. Каждый вдох давался труднее, становился протяжнее и басовитее, неожиданно прерывался. — Раньше я не интересовалась его работой вообще, потому что он так попросил, чтобы меньше походить на соперницу, – слезливо вспоминала любовница. – Говорил сам о работе только тогда, когда и что считал нужным. А о тебе ни слова! Знатную подножку ты подставил! Пекарь присел на корточки и подтянулся вперед, склоняясь над обезволенным телом. Девушка зашипела змеей, схватившись за мужской воротник: — Ты должен был сдохнуть еще тогда, когда упал самолет на голову! Это было бы честно и справедливо. Но ты продолжил жить. А так быть не должно! Знаешь, мне плевать на последствия. Сейчас я увижу собственными глазами, как ты сдохнешь, мразь. Понравились кексики с кремом?! Противоядия нет! Удобно иметь подругу-фармацевта через дорогу, а? Демонически, как-то потусторонне, по-страшному умалишенно заржала бестия. Пошлепала по голой груди врага, стуча по аорте сердца через толщу тканей и костей, имитируя замедленный ритм. Возмездие свершалось. Голос вибрировал, менялся с тонкого на низкий: — Вещи и правда болтают о людях слишком много. Единственный предмет, который провел с тобой полжизни, — нагрудный крестик, – девушка бесцеремонно вытянула предмет, подержала перед носом ненавистного человека и зажала золотую ножку с привкусом металла и пота между губ парализованного владельца. – Он рассказал мне все, и даже больше, паршивец, чем уже знала. Тоже мне, праведный! Прощай! Резко потемнело. Человек не дышал. Теперь через его вещи каждый мог услышать историю призрака, если бы захотел ее послушать и умел слышать. 13.–17.03.2026, 07–30