быть сигналом маяка

      Мир окончательно превратился в масляное пятно на воде, переливаясь ядовитыми цветами. Каролин чувствовала, как пол под ногами пульсирует, а желудок делает резкий, неприятный кульбит. Кислота обожгла горло, и внезапный приступ тошноты вытолкнул ее из ватного оцепенения. Она не успела даже прикрыть рот, как спазм отозвался противным облегчением. Каролин согнулась пополам, хватаясь рукой за грязную колонну, чтобы не рухнуть следом за содержимым своего желудка. Голова кружилась так, будто ее мозг засунули в центрифугу.       — Оу… — только и смогла выдохнуть Каролин, вытирая губы тыльной стороной ладони и размазывая по лицу привкус желчи.       Прямо перед ее носом замерли туфли. Безупречные, из натуральной кожи, стоившие, вероятно, больше, чем весь ее гардероб. Сейчас по их лакированной поверхности медленно стекало нечто, совсем не похожее на дорогой глянец. С хрустом в шее и усилием, будто преодолевая сопротивление собственного тела, Каролин подняла взгляд.       Первым она увидела мужчину. Он высился перед ней монолитом, неподвижный и пугающе плотный. От него веяло таким запредельным достоинством и вымораживающим холодом, что Каролин на секунду показалось, будто она осквернила античную статую. Его лицо застыло непроницаемой маской, но в глубине зрачков, темных и тяжелых, ворочалось нечто, похожее на вековую усталость и внезапную, острую боль.       Рядом с ним стояла блондинка. Золотистые пряди отливали в неоне мертвенным блеском, ледяной взгляд пригвождал Каролин к месту, а знакомое выражение лица — смесь брезгливости и узнавания — царапало по нервам. Память, отравленная гарью марихуаны и кислым джином, выплюнула рваную картинку: стерильный свет бутика, хруст шелка и та самая фраза, от которой до сих пор зудело в костях.       — Ой, — Каролин глупо хихикнула. Тело качнуло вперед, и она едва не ткнулась лбом в мужское плечо, почувствовав носом запах дорогой шерсти и едва уловимый аромат старой меди. — А я вас… знаю. Вы та… из магазина. С туфлями. И фразочками… странными.       Она попыталась сфокусировать взгляд, но лица перед ней плыли и двоились, превращаясь в призрачные пятна на фоне пульсирующего танцпола. В животе снова неприятно шевельнулся холодный спазм.       Блондинка напротив нее, полоснув взглядом по своим босоножкам, перевела его на безнадежно испорченную кожу мужских туфель и вдруг выдала короткий злорадный смешок.       — Слава богу, что это не мои Manolo Blahnik, — Ребекка дернула плечом, не сводя с Каролин глаз.       Затем шагнула ближе, туда, где свет стробоскопа выхватывал бледное, залитое холодным потом лицо Каролин, ее расширенные зрачки и липкие пятна на платье. Она бесцеремонно впилась пальцами в подбородок, дернув голову к свету. В горле у Каролин встал твердый ком.       — Ну? Гляди, Элайджа. Смотри своими глазами, — в голосе Ребекки звенело дикое торжество, смешанное с ядовитой горечью. — Видишь это? Это не призрак. Это живая, мать ее, Кэролайн Форбс. Она пьяна в стельку, от нее несет травой и дешевым пойлом, а еще она только что испортила твои туфли самым человеческим способом из всех возможных.       Элайджа не шелохнулся. Его лицо застыло, ввинчиваясь глазами в пьяную девушку, и под их двойными взглядами Каролин почувствовала, как мир окончательно превращается в муть. В ушах пульсировало тяжелое «бум-бум» клубных басов, а перед глазами плыли кровавые круги. Каролин попыталась вырваться, но мышцы шеи онемели, а пальцы Ребекки держали мертвой хваткой, не давая даже моргнуть.       — Вы такая… красивая, — пробормотала она, хватая Ребекку за рукав шелкового платья липкими пальцами. Ткань под ногтями ощущалась нереально гладкой, почти жидкой. Каролин сжала кулак, сминая дорогую материю в грязный комок, и качнулась к ней всем телом, обдавая запахом вчерашнего джина.             — Но злая. У вас... тебя глаза, как кристаллики соли на стопке текилы, — она прищурилась, чувствуя, как в затылке пульсирует тяжелая, тупая боль. — Почему ты такая злая?       В животе снова предательски екнуло, а горло сжало сухим спазмом. Каролин видела, как челюсть Элайджи качнулась, словно он сдерживал рык, и как вздрогнула Ребекка, на чьей руке она продолжала висеть как живое доказательство их общей катастрофы.       — Она живая, Элайджа, — повторила Ребекка, и ее голос вдруг сорвался. — Настоящая. Из плоти, крови и этого чертова перегара. И она абсолютно не помнит или даже не знает нас.       Ребекка судорожно вздохнула, и в ее груди что-то хрипло отозвалось. Она вцепилась взглядом в брата, игнорируя пульсацию неона, которая окрашивала ее лицо в трупно-розовый.       — А теперь скажи мне… что мы с этим должны делать?       Элайджа не ответил. Он медленно опустил взгляд на свои испорченные туфли, а затем снова посмотрел на Каролин, что уже начала сползать по колонне вниз, бессмысленно улыбаясь темноте. Ее спина скребла по бетону, платье задралось, а на губах застыла бессмысленная, блуждающая улыбка. Мир окончательно потерял вертикаль, превратившись в карусель, сорвавшуюся с тормозов. Желудок снова спазматически сжался, выталкивая остатки джина и желчи. На этот раз досталось не только оксфордам Элайджи — мутная жижа растеклась по бетонному основанию колонны, пачкая босые пальцы Каролин. Она пошатнулась, чувствуя, как ледяной пот мгновенно пропитал шелк платья, превращая его во вторую кожу, что душила и тянула вниз.             — Нам нужно увести ее отсюда, — голос Элайджи прозвучал над ее головой как приговор, ровный, тяжелый, не допускающий возражений. — Ребекка, помоги ей встать.             — Эй... — Каролин попыталась взмахнуть рукой, но та описала в воздухе беспомощную дугу, едва не задев плечо мужчины. — Я никуда... мои друзья... Софи! Марк! У нас еще... еще текила...       Она попыталась обернуться на гул танцпола, но мир вокруг сделал яростный оборот на сто восемьдесят градусов, заставляя внутренности на мгновение зависнуть в пустоте. Ребекка перехватила ее под локоть — жестко, почти до хруста костей, встряхивая так, что зубы Каролин клацнули друг о друга.       — Слушай меня внимательно, — прошипела Ребекка прямо ей в ухо. От ее дыхания веяло то ли стальным, то ли мертвым холодом. — Твои друзья сейчас слишком глубоко зарылись в собственное дерьмо, чтобы заметить твое отсутствие. С нами лучше не спорить, если не хочешь закончить этот вечер, захлебываясь собственной блевотиной. Иди. Прямо. Сейчас.       Каролин хотела возмутиться, выдать какую-нибудь колкость про частную собственность или права человека, но слова застряли в горле вязким комом. Взгляд Элайджи, застывший на ней, лишал воли. Это был взгляд хищника, который встретил призрака и теперь не знает — молиться на него или прикончить окончательно, чтобы не мучил.             Они вышли на улицу через служебный вход. Влажный ночной воздух Нового Орлеана ударил в лицо удушливой смесью приторного жасмина и подвальной гнили. Каролин жадно вдохнула, и этот запах, смешавшись с алкогольными парами, спровоцировал новый рвотный позыв. Ноги снова подкосились, и она сползла бы по стене, если бы Ребекка не держала ее мертвой хваткой.       — Только не говори, что мы посадим ее в салон, — Ребекка остановилась у своей машины, брезгливо оглядывая Каролин. — Элайджа, посмотри на нее. Она едва держится на ногах и от нее несет, как из сточной канавы. Я не повезу это блюющее нечто в своей машине. Моя кожаная обивка этого не переживет.       Каролин, привалившаяся к кирпичной стене, отрешенно смотрела на сверкающий лак дорогого авто. В голове, ввинчиваясь в мозг тупым сверлом, пульсировала фраза «блюющее нечто». Она хотела обидеться, выпрямить спину, выплюнуть в лицо этой блондинке что-то едкое, но сил хватило только на то, чтобы сползти по шершавой кладке еще на пару сантиметров ниже, чувствуя, как кирпич обдирает кожу на лопатках.       — Она — человек, Ребекка, — тихо произнес Элайджа доставая из кармана безупречно белый платок.       Каролин завороженно наблюдала за его пальцами — длинными, аристократичными, не знающими дрожи. Движения были механическими: белоснежная ткань мгновенно впитывала грязь, превращаясь в мутную тряпку, но Элайджа даже не морщился.       — И она — та самая причина, по которой наш брат может либо обрести покой, либо окончательно сойти с ума.       Он поднял глаза, и Каролин почувствовала, как по позвоночнику пробежал электрический разряд, вышибая остатки алкоголя. В его взгляде не было брезгливости — там была бездонная, выжженная веками пустыня.       — Мы не оставим ее здесь.       Элайджа скомкал платок и отшвырнул его в сторону мусорных баков. Каролин увидела, как его челюсть плотно сжалась, а вены на висках едва заметно вздулись. Воздух вокруг него стал плотным, как перед грозой, когда кожа начинает зудеть от избытка озона. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь жалкий, влажный хрип.       — Тогда вызывай такси для бедных, — огрызнулась Ребекка, и звук захлопнувшейся дверцы авто отозвался в черепе Каролин резким пушечным выстрелом. — Или тащи ее сам. Потому что клянусь, если она испортит мне сиденья, я лично вытрясу из нее этот жалкий человеческий дух.       Каролин, всё еще привалившаяся к склизкому кирпичу, смотрела на них снизу-вверх. Ее зрачки по-прежнему были расширены, а в голове лениво перекатывался наркотический туман, но где-то в самом низу, в солнечном сплетении, зародилось смутное осознание. Оно ползло вверх по пищеводу, вытесняя тошноту ледяным, колючим страхом: эти двое — не просто «странные покупатели с тугими кошельками».

х х х

      Ночной воздух Нового Орлеана казался наэлектризованным, словно перед грозой, которая так и не решалась разразиться. Элайджа застыл у распахнутой дверцы такси, придерживая обмякшее тело Каролин. Взгляд, устремленный на сестру, был тяжелым и неподвижным. Подавляющим всякую надежду на спор.       — Мы не можем просто привезти ее в особняк, — Ребекка с силой захлопнула переднюю дверь, так и не сев внутрь. Звук удара металла о металл эхом разнесся по пустой улице. Она нервно, почти судорожно терзала пальцами край своего шелкового платья, сминая безупречную ткань в грязные складки. — Если Ник увидит ее… ты же понимаешь, что будет. Он не просто сойдет с ума. Он решит, что это знак. Что само мироздание дало ему право окончательно возомнить себя богом.       — Мы обязаны сказать ему, — возразил Элайджа. — Оглянись вокруг. Никлаус одержим тенями прошлого, он методично разрывает этот город на части, пытаясь заполнить пустоту, которую оставила смерть Кэролайн.       Он сделал паузу, и его взгляд на мгновение смягчился, зацепившись за светлое, растрепанное пятно волос девушки в душном полумраке салона. Каролин дышала тяжело, с присвистом, и этот звук был ненормально нормальным в их застывшей реальности.       — Возможно… — Элайджа коснулся рукой дверцы, и его челюсть плотно сжалась, — возможно, ее появление — это единственный шанс для Нового Орлеана и для нашего брата наконец-то вынырнуть из этого кровавого омута и просто спокойно вдохнуть.       Ребекка выдала короткий смешок, в котором не было ни капли веселья. Она резко откинула волосы назад, и в свете фонаря ее лицо показалось высеченным из холодного камня.             — Спокойно? — она фыркнула, ядовито прищурившись, и в ее глазах вспыхнул опасный, древний огонь. — Элайджа, ты прожил на этой земле тысячу лет и до сих пор веришь в сентиментальные сказки? Покой в нашей семье возможен только в одном-единственном месте — в уютном дубовом гробу, надежно заколоченном серебряными гвоздями.       Элайджа не ответил сразу. Он медленно, с почти ритуальной тщательностью поправил манжеты своего безупречного пиджака, намеренно игнорируя липкое, подсыхающее пятно на лацкане, и перевел тяжелый взгляд на сестру. Его спокойствие было всепоглощающим, почти осязаемым.       — Именно там мы с тобой и окажемся, моя дорогая сестра, — тихо, но отчетливо произнес он. — В гробах. На самом дне какого-нибудь зловонного болота. Если Никлаус узнает — а он узнает, это лишь вопрос времени и его обостренного чутья, — что мы нашли Кэролайн и не доложили ему в ту же секунду.       Он сделал шаг к ней, и тень от его фигуры полностью поглотила Ребекку.       — Ты прекрасно знаешь его паранойю. Для него это не будет просто «скрытая информация». Это станет предательством, выжженным на наших именах. Предательством, которое он не простит.       Ребекка замерла. Рука, уже вернувшаяся на ручку двери авто, заметно дрогнула. По ее предплечьям пробежала крупная, видимая судорога, словно кожа протестовала против неизбежности. Она слишком хорошо знала, что Элайджа прав. Ярость Клауса была слепой и сокрушительной стихией, сметающей всё на своем пути, а его чувство патологической, болезненной собственности по отношению к Кэролайн граничило с абсолютным безумием.       В этот момент Каролин на заднем сиденье такси издала невнятный, влажный звук, похожий на подавленный стон. Ее голова бессильно мотнулась, ударившись о стекло.       — Никл... Никл... Клаус… — пробормотала она, едва ворочая во рту тяжелым, распухшим языком. Ее мутные, расфокусированные глаза на миг приоткрылись. — Если этот ваш Клаус… такой страшный и громкий… пусть принесет мне аспирин. Две таблетки. И… и пусть не орет. У меня… голова сейчас лопнет. Как арбуз.       Она снова отключилась, с тихим, свистящим выдохом погружаясь в сон. Ребекка медленно перевела взгляд на брата. В ее глазах, обычно холодных и непроницаемых, на мгновение промелькнула бездонная обреченность.             — Значит, мы ведем ее прямо в пасть к голодному волку, — прошептала она. — Только умоляю тебя, не называй это спасением, Элайджа. Для нее это жертвоприношение. И мы — те, кто держит жертву за горло.       Элайджа не ответил. Он лишь плотнее сжал челюсти, и тень от его фигуры стала еще гуще, поглощая свет уличного фонаря. В его груди что-то глухо и болезненно екнуло, напоминая о временах, когда мир не был таким серым и мертвым.