Чемпион всегда один?

Бахрейн. Февраль. Раннее тёплое утро. Солнце уже играет лучами на крышах блестящих высоток. Шум и гам заполняли улицы. Особенно гудели те, которые в центре. Здесь подростки бежали, неся на спинах тяжёлые портфели, важные дамочки неспеша попивали кофе из картонных хлипких стаканов. А совсем немногие наблюдали за бесконечной толпой из открытых настежь окон. Идиллия. Интересно осознавать, что яркие лучи в этом городе сейчас слепили не только местных, но и того, кто был действующим чемпионом мира. Ландо Норрис уже как час прибыл в паддок. Идеальный чемпион: красавчик британец с ослепительными глазами–малахитами, сильными руками и отменным чувством юмора. Что могло бы сломить этого человека с обложки? Сейчас он не радовался своему титулу: осознавал, но ничего не чувствовал, хотя пытался себя заставить и не раз. Хотелось заплакать от счастья как в Абу-Даби, выдохнуть с наслаждением, улыбнуться, но всё, что получалось, – кривая ухмылка. Ландо стоял недалеко от боксов: задумчивый, поправляющий браслеты, запоминающий, как его смуглую кожу ласкает зефир. Для него эта прогулка что-то вроде перекура. Сейчас всё то, что не зависело от него, было наградой, например, погода. Сделать вдох, выдох перед тяжелым днем – обязательная процедура. Совсем недолго Норрис смог побыть один. Не прошло и минуты, как его выцепили в моторхоум для того, чтобы снять очередной ролик. Обычно в компании он чувствовал себя лучше, но сейчас испытывал странное разочарование в окружающих его людях. — Доброе утро, Ландо, – внезапно из-за угла донесся бодрый голос шатена Оскара Пиастри. Последний выглянул, поманил напарника рукой, подзывая ближе. — Привет, Оск. Ландо улыбнулся, подходя к напарнику, но вышло натянуто. Оскар не придал этому значения. Поначалу. Ролик, который они снимали, получился с кучей ляпов и Норрис неожиданно сильно расстроился. Промямлив что-то невнятное, он быстро ушел. Съемки закончились, а Оскар не услышал привычно громкой музыки, играющей из мобилы напарника, не услышал подколов, смеха. Это, конечно, не вогнало в депрессию сдержанного, правильного австралийца. Но это вселило в него ощущение неполноценности. Как бы и ничего не произошло. Вот только непривычно тихо. Настолько, что даже страшно. Раньше он даже радовался этой тишине со стороны Ландо, помогало сконцентрироваться. А теперь все было наоборот. *** Первым из маков на трассу должен был выезжать Оскар. Пиастри терялся в управлении. На поворотах. На трассе. Шум, рёв моторов были фоном к бесконечным мыслям. Зак разводил руками: команда списывала всё на новую сложную систему. Но проблема была в другой сложной системе, состоящей из тёмных кудрей, длинных ресниц и еле заметной щербинки меж зубов. Переговоры, голоса, взаимодействия с кем-либо – теперь триггер для обоих пилотов Маккларена. Ландо так и не появился в поле зрения Оскара во время утренней сессии. Уже успело пройти несколько часов изнурительных тестов. Были и красные флаги, и желтые, а также тренировка старта. Оскар привыкал к болиду, к новым правилам и... новому Ландо. Хотя это было последнее, во что он хотел верить. Он знал - упустил что-то важное. Часы, круги... Кто-то быстрее, у кого-то сломался движок - плевать. Это тесты, время на подготовку ещё будет, но вот узнать, что произошло с напарником, — не факт, что удастся. Недалеко по Персидскому заливу бегут волны. Они разбиваются о берег, одна за одной, образуют необычайно красивые узоры, тут же искажают их. Волны, прямо как... Секунды. Все они исчезают одна за одной уникальные. А ведь это неразрывно связанные вещи. Люди не могут понять, почему секунды бегут так быстро, так же не понять, зачем море рисует на берегу узоры... Сложно понять что-то, что не зависит от тебя. Особенно стихию. Особенно стихию бушующую в глазах, которые всегда смотрели вперед, а теперь смотрят в пол. 17:20 Ландо ставит новое лучшее время. Оскар в моторхоуме выдыхает и решает, что сам себе придумал проблему. Уезжает в свой номер. 22:21 Коридор отеля. Четвертый этаж. Ландо держится за ручку своего номера уже минуты три и не открывает. Взгляд застыл на ярко горящем экране смартфона. Плечи напряжены, в горле ком. Он хмурится до тех пор, пока не замечает, что теперь на его руки и на дверь падает громоздкая тень. — Оск, - устало выдыхает Норрис, не оборачиваясь. Экран смартфона гаснет. — Ландо, скажи честно, что случилось? – в карих глазах трещит тревога: темная, всепоглощающая. Он решил, что сойдёт с ума, если не спросит. Норрис медленно оборачивается: глаза в пол, ресницы дрожат. Несколько секунд тишины. У Оскара сжимается сердце от того, что он видит. — Это личное. Гробовая тишина. Дверь в номер наконец открывается. Если Оскар позволит Ландо сейчас уйти - он его потеряет. Надолго. Возможно навсегда. — Расскажи. Слышно, как в голосе Оскара ломается сталь. Он уступает своим принципам. Норрис замирает в дверном проеме. Молчит. За его спиной тусклый номер, готовый забрать в свои меланхоличные объятия. Номер, в котором его бронзовый загар станет грязно-серым, а глаза тускло-васильковыми. – Я не знаю никого так близко из ребят кроме тебя, – Оскар проговаривает каждое слово осторожно, практически шепотом, – И я... просто хочу понять. Ландо смотрит на своего напарника: безжизненно, устало. Далее он отворачивается и молча заходит в номер. Получается, последний шанс узнать упущен. Тяжелый вздох в тишине, глаза закрыты, руки за спиной – чувство вины пожирает. Оскар останется один на один со своей тревогой. Надолго. Проходит секунда, десять, но щелчка защёлки не слышно. Наконец, австралиец решает убедиться в том, что дверь закрыта - поднимает глаза. И видит Ландо стоящего в этом тусклом коридоре. Потерянного, ждущего. Оскар еле сдерживает улыбку, когда закрывает за собой чужую дверь. Маленькая победа. – Я пока не хотел никому говорить, но я теперь... Свободный мужчина,- Ландо прижимается спиной к стене и закрывает лицо руками на несколько секунд. – То есть, вы с Магуи? – То есть, да. Я один. "Нет, не один"- дребезжит в мозгах, но сказать так слишком нагло. Слишком грубо. Оскар закусывает губу: он никогда не был хорош в словах, поддержке. Он мог показать свою заботу действием, подарком, а выразить это ему было тяжело. Надо было думать быстро. Они стояли очень близко: слышно было, как вздымается чужая грудь. Практически плечом к плечу. Можно было только слышать, чувствовать, потому что, что бы видеть приходилось щуриться. Лампа, горящая в самом начале коридора, лишь обозначала силуэты, слегка черты лица, не более. Но это наоборот... Смягчало тревогу Оски сейчас. – Мне жаль, правда. Но знай, ты важен сам по себе. Ты очень хороший человек, от тебя многое зависит и помимо всего этого ты...дорог мне, – Пиастри набирается смелости, чтобы продолжить мысль, но тут же сбивается. Смуглые руки мгновенно находят в полутьме чужую широкую спину. Ландо прижимается к единственному человеку, который сейчас может понять и принять его грусть... Он знает, что это утешение лишь на мгновение. Искусственный рай. Но он дышит глубже, успокаивается, утыкаясь носом в чужое плечо. Пиастри плавится под натиском нежности. Это не как на камеру: быстро, вежливо. Это долго, с чувством, что бы знать – ты не один. Чужой аромат совсем близко: над тёмными кудрями облаками витает мята. К ней примешивается что-то цитрусовое, ползущее вверх от шеи. Каждую секунду Оскар спрашивает себя: это закончится сейчас? Вот сейчас он отпустит меня?... Нет, а может сейчас? Но вопреки всему это длилось не десять секунд. А минуту. Если не больше. Ландо нехотя отлепился. Он отошел назад к стене и медленно съехал по ней на паркет. Оскар тут же сел рядом. – Но как я пойму, что я кому-то нужен? Нужен... По-настоящему. – Ландо... Ты нужен мне. Карие глаза застыли на чужом, таком уставшем и родном лице. Зрачки метались некоторое время от густых бровей до длинных ресниц. А потом задержались на искусанных губах. Секунда. Две. Три. Счёт потерян. Это неправильно. Это обнажает. Но неконтролируемо. – Оск?, – Ландо, невольно смеясь, прячет лицо в руки, сложенные на коленях, – ты хотел что-то сказать? Задумался? Австралиец молчит. Он смотрит в чужие глаза неотрывно, с очень серьёзным лицом. В его голове свалка из слов: он хочет сказать "люблю", "останься", "прости" и ещё много всего страшного – того, что влечёт за собой ощутимые последствия. – Я начинаю сомневаться в том, что ты любишь Лили, – смеётся Ландо. Он делает это истерично, тихо, скрипуче. В идеальной тишине это звучит ужасно безнадёжно. Шутка, не похожая на шутку. И это очевидно. Ландо решает, наконец, взглянуть на своего напарника. Он хочет найти ответ на лице шатена, но видит лишь его затылок. Отвернулся. От него. От него опять отвернулись. А Оскар в этот момент дышал через раз. Он жмурился, пытаясь прийти в себя. Набраться смелости. Он не мог просто смотреть, потому что чувствовать этот взгляд на себе сейчас пытка. Норрис медленно поднимается, но тут же чувствует чужую руку, сжимающую его запястье. Не больно, но ощутимо. – Ландо, я должен быть честен. Я не хочу... Я не могу оставить тебя одного, – слова, как радиационные лучи, пронзают насквозь и оседают внутри. Осознание, что наружу вывернуто сейчас самое страшное, что было у Оскара в жизни, – признание. Признание своей слабости. – Я не понимаю... Что ты имеешь в виду? Мы и так рядом. Практически постоянно. Оскар не выпускает запястье из своей руки. Сейчас особенно страшно было отпускать. –...Ты должен понять, – Оскар поджимает губы, смотря вверх. Он выглядит уязвимо, по-щенячьи. Это непростительно. Британец снова опускается на холодный пол. – И ты пойми меня. Я все равно один. Ты знаешь, о чём я. – Ты не один. Я готов говорить тебе это, пока ты не запомнишь. Бледная рука, усыпанная родинками, скользит по смуглым костяшкам. Оскар притягивает к себе чужую кисть: медленно, но уверенно. Ландо поворачивает голову: он следит за каждым движением. Внутри он сгорает от нетерпения. От страха. От надежды. Тонкие губы прижимаются к тыльной стороне ладони. Всего на секунду. А потом эту же руку Оскар прижимает к своей груди, прямо к сердцу. В груди Ландо вспыхивает пожар. Удивление сменяется смущением и сразу же привычным страхом. И на глазах уже пелена из слёз. Он запрокидывает голову. Но руку не убирает. – Я думаю, мне нужно извиниться за это. Прости. Они молчат. Скрипит пол. Норрис поворачивается, нервно сглатывает, медленно сжимает чужую футболку и приближается. Между ними горячий воздух, сантиметры. Ландо оглядывает чужое лицо, словно видит его впервые. Оскар ждёт: покорно, пугливо. Он не выбирает, он ждет вынесения приговора. Ландо лишь слегка поддаётся вперёд, как Оскар тут же накрывает его губы своими. Рука на груди слабо сжимает футболку. Это не страстно, это нежно. Это спасение. Оскар чувствует чужие сухие губы, обкусанные, но настолько желанные, что сейчас это лучшие губы. Ландо первый нехотя отстраняется, чтобы убедиться в происходящем. – Блять. Оскар отдергивает руки, как от раскалённой плиты, но, увидев чужое смущение, улыбается. Неловко. Своей лучшей улыбкой. – То есть, всё это время? Оскар кивает. Сердце бешено стучит, в горле пересохло, он и слова не может сказать. – Нет, я думаю, я сплю. Не может быть такого. Нет, нет... – британец выдыхает эти слова быстро, с широко открытыми глазами. Проходит минута молчания. Минута, за которую в голове всё переворачивается. Всё встаёт на свои места. Оскар, наконец, прокашливается. Ведь говорить хотелось. Хотелось отвечать и рассказывать впервые за долгое время. – Я могу сказать тебе, почему, если тебе это нужно, но я не могу сказать, когда это началось, – как всегда серьёзен. Даже сейчас. – Не нужно говорить. Понимаешь, я просто хочу знать, что это правда. Что я не сплю. Смуглые ладони накрывают чужую, и Ландо, прижимаясь всем корпусом наперевес, вновь целует. Он делает это так, словно пробует на вкус, словно ест самый роскошный деликатес. Открывает глаза – убеждается в происходящем... Целует снова. И снова. А потом они просто сидят рядом: плечом к плечу, молча. – У меня просто нет слов, Оск. – У меня тоже. Но знаешь, чего я хочу больше всего сейчас? – Чего? Оскар ловит чужой, до ужаса пронзительный взгляд. До боли знакомый, но сейчас ужасно особенный. – Остаться. Не уходить. – Не уходи, пожалуйста. Это единственное, что мне нужно сейчас больше всего.