в доме родителей

В тот вечер всё началось так просто и буднично, что никто из нас даже не подозревал, во что это выльется. Родители Екатерины, Ольга Ивановна и Сергей Петрович, давно уже звонили и ныли: —Катенька, когда уже приедете? Мы соскучились! И подругу свою берите, Викторию эту вашу, мы её уже как родную считаем. Екатерина, моя Катя, тридцать три года, с её мягкими каштановыми волосами, которые она всегда собирала в небрежный пучок, и глазами цвета тёплого шоколада, только посмеялась в трубку —Мам, ну мы же работаем, но ладно, в пятницу приедем. А я, Вика, двадцать пять, сидела рядом на диване нашей маленькой квартиры в центре, обнимала её за талию и думала: «Чёрт, опять в этот дом, где каждая стена помнит, как Катя была маленькой девочкой». Но я любила её до дрожи, до боли в груди, и ради неё готова была терпеть даже эти семейные ужины с бесконечными вопросами про «когда свадьбу» и «когда внуков». Мы выехали из города уже в сумерках, машина моя — старенький чёрный Volkswagen — тихо урчала по трассе. Катя сидела на пассажирском, в лёгком платье цвета лаванды, которое так красиво облепляло её бёдра, и нервно теребила ремешок сумки. —Викусь, ты же знаешь, они ничего не подозревают… ну, про нас по-настоящему. Для них мы просто «лучшие подруги». Я кивнула, но внутри уже разгорался тот знакомый огонь. Мои руки на руле чуть дрожали — я представляла, как вечером, в той самой комнате, где Катя когда-то спала подростком, я снова возьму её. Мой член, этот проклятый двадцативосьмисантиметровый монстр, уже начал набухать в джинсах при одной мысли. Он всегда так реагировал на неё: упирался в матку слишком глубоко, слишком сильно, заставляя её выгибаться и стонать так, что я сама едва не сходила с ума от удовольствия. Дом родителей стоял на окраине маленького посёлка под Москвой — старый двухэтажный кирпичный коттедж с садом, где ещё с лета висели яблоки. Мы подъехали около восьми, фары осветили крыльцо, и сразу же дверь распахнулась. Ольга Ивановна, полная, но ещё очень красивая женщина лет шестидесяти, в фартуке с цветочками, выбежала навстречу. —Девочки мои! Наконец-то! Серёжа, они приехали! Сергей Петрович, высокий, седой, с вечной трубкой в зубах, вышел следом, обнял Катю крепко, потом меня — по-дружески, но с той теплотой, от которой мне всегда становилось чуть неловко. —Вика, ты похудела, что ли? Мало ешь у себя в городе? Сейчас мы вас накормим так, что не встанете. Внутри пахло борщом, жареной картошкой и свежим хлебом — классика. Стол в гостиной был уже накрыт: белая скатерть, салаты в больших мисках — оливье, селёдка под шубой, солёные огурцы, которые Ольга Ивановна закатывала сама, горячий борщ с сметаной, запечённая утка с яблоками и, конечно, бутылка домашней настойки на смородине. Мы сели: Катя напротив меня, родители по бокам. Разговор потёк легко, но с подтекстом. Ольга Ивановна сразу начала: —Катенька, ну как работа? Всё ещё в этом своём офисе сидишь? А Вика, ты же у нас дизайнер, да? Красиво рисуешь, я видела твои картинки в инсте. Я улыбнулась, чувствуя, как Катя под столом легонько касается моей ноги носком. —Да, Ольга Ивановна, стараюсь. А вы тут как, сад в порядке? Сергей Петрович хмыкнул —В порядке, только яблоки в этом году мелкие, как горох. Но борщ вот удался, ешьте, девочки. Ужин тянулся долго, с шутками и воспоминаниями. Ольга Ивановна рассказывала, как Катя в детстве падала с велосипеда прямо в кусты смородины, и все смеялись. Сергей Петрович наливал нам настойки по чуть-чуть. —Не бойтесь, домашняя, без химии Катя краснела, когда мама спрашивала про личную жизнь: —А кавалеры есть? Или вы там вдвоём так и живёте, как две подружки? Я едва не поперхнулась — мой член уже стоял колом под столом от одной мысли, что вечером я буду вбивать его в её мокрую киску прямо здесь, в их доме. Катя сжала мою руку под скатертью и ответила спокойно: —Мам, всё хорошо, не переживай. Внутри меня всё кипело: я обожала эту её сдержанность, эту тихую силу, с которой она держала фасад. Но я знала, что под платьем у неё уже трусики влажные — она всегда так реагировала, когда мы были «на людях». Часы пробили одиннадцать. Родители начали зевать. —Девочки, вы оставайтесь ночевать, комната Катюши наверху готова, постель свежее бельё. Не гоните в ночь, дорога скользкая- предложида Ольга Ивнова. Сергей Петрович согласился— Да-да, и завтрак будет — яичница с беконом, как любите. Мы поблагодарили, обнялись на ночь, и они ушли к себе на первый этаж. Мы поднялись по скрипучей лестнице в старую комнату Кати — розовые обои в цветочек, всё ещё висит плакат с какой-то старой группой, кровать широкая, двуспальная, которую родители когда-то купили «на вырост». Дверь закрылась тихо, но в тишине дома каждый звук казался громче. Катя повернулась ко мне, глаза блестели в свете ночника. —Викусь… они ничего не услышат, да? Я подошла вплотную, обхватила её лицо ладонями и поцеловала жадно, глубоко, языком проникая в рот. —Не услышат, если будешь тихой, моя хорошая. Но мы обе знали, что это ложь. Мои руки уже скользнули под платье, стянули трусики — они были насквозь мокрые. Катя ахнула, когда я прижала её к стене, и она почувствовала мой твёрдый, пульсирующий хуй через джинсы — двадцать восемь сантиметров чистой, горячей плоти, головка уже сочилась предэякулятом. —Снимай всё, — прошептала я ей в ухо, и она послушно разделась, дрожа. Её тело — идеальное, тридцатитрёхлетнее, с полной грудью, мягким животом и широкими бёдрами — всегда сводило меня с ума. Я разделась сама, мой член вырвался на свободу — толстый, венозный, с набухшей головкой, которая уже упиралась в пупок. Катя встала на колени, взяла его в рот — она всегда начинала так, обожая сосать, давиться, но сегодня я не дала долго. «На кровать. Раком». Она забралась на постель, встала на четвереньки, попкой вверх, лицом в подушку. Я встала сзади, провела ладонью по её мокрой щели — она уже текла, клитор набух. —Ты моя шлюшка, да? В доме родителей… Она кивнула в подушку, стон сорвался тихо: «Да… Вика, пожалуйста…» Я вошла медленно сначала — головка раздвинула губы, потом весь ствол, сантиметр за сантиметром, пока не упёрся в матку. Катя зарылась лицом глубже в подушку, тело её дрожало. —Ох… слишком глубоко… Вика, он… он в матку бьёт… Я улыбнулась, схватила её за бёдра и начала двигаться — сначала медленно, но потом всё быстрее, сильнее. Каждый толчок — это был удар, глубокий, brutal, головка билась о шейку матки, заставляя её выгибаться. Подушка заглушала стоны —Ммм… ааах… Вика… тише… маме услышит… Но я только сильнее вдалбливалась — шлёп, шлёп, шлёп — мои яйца хлопали по её клитору, пот стекал по её спине. Мне нравилось это безумие: как она отчаянно пытается быть тихой, прикусывает подушку, кулаки сжимают простынь, но тело предаёт — киска сжимается вокруг моего хуя, соки текут по бёдрам. Я наклонилась, схватила её за волосы, потянула голову вверх —Не молчи, солнышко. Я хочу слышать, как ты пытаешься. Она застонала громче, но сразу уткнулась обратно: —Вика… я… я кончу сейчас… не могу… Я ускорилась, хуй входил по самые яйца, растягивая её до предела, матка пульсировала вокруг головки. Её тело тряслось, ноги подкашивались. —Тише, Катенька… тише…— дразнила я, но сама уже была на краю. Она пыталась, честно пыталась — стон превратился в сдавленный всхлип, но потом… потом волна накрыла её. Катя закричала — громко, отчаянно, в подушку, но подушка не спасла: «ВИКАААА!!! Блядь… Вика, я кончаю!!!» Её киска сжалась так сильно, что я сама взорвалась — горячая сперма хлынула прямо в матку, толчками, заливая всё внутри. Она дёргалась, кричала моё имя снова и снова, слёзы текли по щекам от удовольствия и стыда. Я держала её, не давая упасть, продолжая медленно долбить, выжимая последние капли. Дом был тихий… или нет? Где-то внизу скрипнула дверь — может, Сергей Петрович пошёл в туалет? Но мы не остановились. Я легла рядом, обняла её дрожащее тело, поцеловала в мокрый висок: —Ты моя. Даже здесь. Даже когда кричишь так, что весь дом слышит». Мы уснули обнявшись, потные, липкие, с запахом секса в воздухе. Утром… утро было отдельным адом и раем одновременно.

***

Солнце уже било в окно, когда снизу донёсся запах кофе и яичницы. Ольга Ивановна кричала весело: —Девочки, спускайтесь! Завтрак готов! Катя проснулась первой, лицо красное, глаза испуганные: —Викусь … ты думаешь, они слышали? Я… я кричала так громко… Я рассмеялась тихо, поцеловала её в губы: —Если и слышали, то решили, что кошмар приснился. Вставай, красавица. Мы спустились, держась за руки — невинно, по-дружески. Стол был накрыт: яичница с беконом, тосты, свежие огурцы с грядки, чай с мятой. Сергей Петрович сидел с газетой, хмыкнул: —Спали как убитые, да? Я ночью слышал какой-то шум наверху, думал, Катя опять с детства во сне разговаривает. Ольга Ивановна наливала кофе, улыбаясь: —Да ладно, Серёжа, молодые они ещё. Вика, ты сахар берёшь? Катенька, ты какая-то… раскрасневшаяся сегодня. Хорошо спалось? Катя чуть не подавилась тостом, а я под столом сжала её коленку, чувствуя, как мой хуй снова начинает твердеть в шортах при воспоминании о вчерашнем. —Очень хорошо, Ольга Ивановна. Спасибо за ужин вчера — всё было идеально. Родители болтали дальше — про погоду, про соседей, про то, как Катя в детстве пряталась под кроватью от грозы. Мы сидели, улыбались, но внутри нас обеих горел тот же огонь. Катя коснулась моей руки под столом, глаза её блестели — Викусь… может, останемся ещё на ночь? Я кивнула, уже планируя, как вечером снова поставлю её раком, заставлю кричать моё имя в подушку и кончать так, чтобы весь дом знал, чья она. Это был наш секрет. В доме её родителей. В их стенах. И я знала — это только начало.