SPECIAL: Пять лет спустя. «Архитектура любви»

Сеул в этом году выдался дождливым. Тяжелые тучи над неделями, висели над городом, превращая улицы в серые реки, но на двадцать втором этаже новостройки в районе Сонсу-дон было сухо и уютно. Это была не бездушная высотка из стекла и металла, где когда-то жил «наследник Кан». Это был лофт — просторный, с высокими потолками, огромными окнами и легким творческим беспорядком, который невозможно было вытравить, живя с художником. Пахло крепким кофе, льняным маслом и дорогим мужским одеколоном. Кан Сонджун стоял у зеркала в ванной, завязывая узкий узел галстука. Ему было двадцать три. Те годы, что прошли с момента побега из аэропорта, изменили его. Он стал шире в плечах, его черты лица заострились, потеряв юношескую мягкость, а взгляд стал спокойным и тяжелым — взглядом человека, который сам платит по своим счетам. Его руки больше не напоминали руки белоручки. На подушечках пальцев белели мелкие шрамы от макетного ножа, а ладони огрубели от мозолей. Архитектурный факультет и работа на стройплощадках собственной небольшой фирмы «K&P Architects» не щадили рук, но парень гордился каждой отметиной. — Ты опять хмуришься, — раздался сонный голос от двери. Он обернулся. В проеме стоял Кюджин. Он изменился еще сильнее. От того испуганного мальчика, которого Сонджун помнил по школе, не осталось и следа. Перед ним был уверенный в себе молодой человек. Он отрастил волосы и теперь заправлял их за уши, а на футболке (которую он снова стянул из шкафа партнера) виднелись пятна синей краски — вчерашняя работа над холстом затянулась до трех ночи. Художник подошел ближе, зевая, и привычно уткнулся носом в плечо Сонджуна, обнимая его со спины. — У тебя важная встреча с инвесторами? — С заказчиками, — поправил тот, накрывая ладони любимого на своем животе своими. — Тот проект библиотеки в Пусане. Если выгорит, сможем наконец закрыть кредит за эту студию на год раньше. Кюджин хмыкнул, целуя его лопатку через ткань рубашки. — Ты неисправимый трудоголик, Кан Сонджун. Твой отец бы оценил твою хватку, если бы не злился, что ты направил её в свое русло, а не в его корпорацию. При упоминании Кан Сон Хёна Сонджун даже не вздрогнул. Это имя больше не вызывало страха. Старик действительно пытался давить на них первые два года — перекрывал кислород, блокировал счета, угрожал работодателям. Но один оказался слишком упрямым, а второй— слишком талантливым. Когда картины Кюджина начали уходит с аукционов, а архитектурные проекты Сонджуна — брать независимые премии, отец просто замолчал. Он перестал существовать в их мире. — Пусть злится, — равнодушно бросил Джун, разворачиваясь в кольце рук. — Главное, чтобы ты мной гордился. Он наклонился и быстро, но жадно поцеловал парня. Даже спустя пять лет этот утренний ритуал оставался неизменным. — Я горжусь, — Кюджин улыбнулся, поправляя воротник его пиджака. — Но если ты не вернешься к ужину, я съем всё мясо сам. Даже не надейся на долю. — Жестоко, — усмехнулся Сонджун, подхватывая кейс. — Я буду вовремя. Я всегда возвращаюсь к тебе.

***

День выдался бесконечным. Переговоры, чертежи, пыль на объекте, снова споры с подрядчиками. Когда вечером Сонджун парковал свой черный внедорожник (не лимузин с водителем, а свою собственную машину, купленную на заработанные деньги), он чувствовал, как гудят ноги. Дождь усилился, барабаня по крыше. Он поднялся в квартиру на лифте, открыл дверь своим ключом и замер.В лофте горел теплый свет торшеров, тихо играл джаз ( Bill Evans — Peace Piece) с той самой пластинки, что они купили на барахолке в свою первую годовщину. На низком столике уже ждали две тарелки кимчи-ччиге и запотевшая бутылка соджу. Кюджин сидел на полу у огромного панорамного окна, глядя на ночной Сеул, залитый дождем. Услышав шаги, он обернулся. — Ты вовремя, — его улыбка заставила всю дневную усталость мгновенно испариться. Сонджун снял пиджак, бросил его на кресло и, ослабив галстук, подошел к нему. Он не сел на диван, а опустился рядом с ним на пол, вытянув ноги. — Как прошел день? — спросил он, кладя голову на плечо парня. — Продуктивно, — парень взял его руку — ту самую, с мозолями, — и переплел их пальцы. — Галерея утвердила дату выставки. «Тени и Свет». Вся серия портретов… ну, ты знаешь, кем вдохновлена. Сонджун издал тихий смешок, прикрыв глаза. — Опять я? Людям не надоест смотреть на мою физиономию? — Никогда, — серьезно возразил Кюджин. — Потому что на моих холстах ты настоящий. Не тот «ледяной принц»из старшей школы, а тот парень, который умеет смеяться с маской улитки на лице. Наступила тишина — та самая уютная пауза людей, которые знают друг о друге всё. Вдруг Сонджун полез в карман брошенного рядом пиджака и достал маленький бархатный футляр. — Кстати… раз уж у нас вечер хороших новостей. Кюджин замер. Он переводил взгляд с коробочки на Сонджуна, и его глаза расширились. — Сонджун-а… это то, о чем я думаю? Сонджун открыл коробочку. Внутри не было бриллиантов. Там лежали два простых лаконичных кольца: переплетение белого золота и черного титана. Дизайн был строгим, архитектурным — словно две конструкции, поддерживающие друг друга. — Мы взяли проект в Пусане, — негромко сказал он, глядя ему в глаза. — Контракт подписан. Мы закрыли долги, Кюджин. Квартира полностью наша. Фирма стабильна. Я больше не мальчишка, бегущий от отца. Я мужчина, который может обеспечить нам будущее. Он достал одно кольцо. — Пять лет назад в аэропорту я сказал, что выбираю тебя. Сегодня я хочу закрепить этот выбор. Не могу обещать тебе легкую жизнь, ты знаешь мой характер. Я всё еще иногда бываю невыносимым. Но… Кюджин не дал ему закончить, накрыв его рот ладонью. Его глаза подозрительно блестели. — Ты слишком много болтаешь для сурового архитектора, — прошептал он дрожащим голосом. — Просто надень его уже. Сонджун улыбнулся той самой редкой улыбкой, которую берег только для одного человека. Он взял левую руку Кюджина, заметил на безымянном пальце крошечное пятнышко краски, которое тот не успел отмыть, поцеловал его и медленно надел кольцо. Оно село идеально. Шмыгнув носом, младший поспешно надел второе кольцо на палец Сонджуна. — Оно холодное, — пробормотал он, смеясь сквозь слезы. — Согреется, — ответил тот. Он повалил Кюджина на ковер, нависая сверху. В их глазах отражались огни большого города. — Знаешь, о чем я думаю? — прошептал Сонджун, проводя рукой по волосам любимого, убирая пряди с лица. — О чем? — О том, что тот парень в аэропорту, который дрожал от страха… он был чертовски смелым. Но тот мужчина, который лежит подо мной сейчас… — он наклонился ниже, касаясь губами уголка его рта. — …он создал меня заново. Ты вылепил меня, как одну из своих лучших скульптур, Пак Кюджин. Кюджин обхватил его лицо ладонями, глядя с такой нежностью, от которой у Сонджуна до сих пор, даже спустя годы, перехватывало дыхание. — Нет, Сонджун-а, — выдохнул он, притягивая его для поцелуя. — Мы вылепили друг друга вместе. Их губы встретились. В этом жесте не было лихорадочной страсти или отчаяния — только глубокая уверенность людей, которые победили обстоятельства. Снаружи бесновался ливень, в небоскребах решались судьбы корпораций, но здесь, в свете торшеров, на ковре их собственной квартиры существовал только их мир. Сонджун углубил поцелуй, чувствуя, как пальцы парня привычно зарываются в его волосы на затылке. — Я люблю тебя, — выдохнул он ему в губы, произнося слова, которые когда-то казались ему признаком слабости, а теперь были его главной силой. — Я знаю, — улыбнулся Кюджин, любуясь блеском металла на руке партнера. — А теперь пойдем отдыхать. Завтра рано вставать. Тебе — строить дома, а мне — рисовать того, кто в них живет. Они еще долго лежали в обнимку, слушая стук дождя по стеклу. И оба понимали: то слово «Конец» в посте пятилетней давности не было финалом. Это было заглавие их лучшей главы.

***

Поездки к маме Кюджина по воскресеньям стали для них железным правилом. Каким бы плотным ни был график Сонджуна на стройке и сколько бы выставок ни готовил Кюджин, воскресный обед был святым. В этот раз багажник черного внедорожника был забит под завязку. — Сонджун-а, ты что скупил половину универмага? — Кюджин, смеясь, наблюдал, как тот с серьезным видом выгружает огромную коробку с премиальной говядиной (хану), набор дорогих витаминов для суставов и какой-то новый навороченный массажер для ног в блестящей упаковке. — В прошлый раз она жаловалась, что ноги к вечеру гудят, — буркнул парень, поправляя рукава своей черной водолазки. — И вообще, хватит хихикать и возьми лучше фрукты. Персики сами себя в квартиру не затащат. Кюджин покачал головой с нежной улыбкой. За эти пять лет его «ледяной принц» превратился в самого заботливого зятя на свете. Он опекал маму с таким рвением, будто хотел закрыть собой все те годы, когда у неё не было защиты. Они поднялись на второй этаж. Квартира была всё та же, но благодаря проекту Сонджуна она преобразилась: удобная светлая кухня, свежие обои и мягкая мебель в которой не тонешь.Но запах остался прежним — пахло домашней едой и особенным уютом. Кюджин набрал код на двери и с порога крикнул: — Мам! Мы приехали! И Сонджун опять притащил столько продуктов, что нам неделю придется только и делать, что есть! Обычно мама выбегала встречать их в переднике, вытирая руки полотенцем. Но сегодня из кухни вышел мужчина. Это был крепкий человек лет шестидесяти, с добрым лицом, с покрытым мелкими морщинками от частых улыбок. На нем была простая домашняя рубашка, а поверх — тот самый мамин передник в цветочек, который на его широкой фигуре смотрелся немного смешно, но бесконечно мило. В руках он уверенно держал половник. — О, мальчики приехали! — голос у него был гулким и теплым. — Проходите, проходите. Мы как раз заканчиваем с гальби-чим. Сонджун ни на секунду не смутился. Он поставил тяжелые коробки на пол и поклонился — уважительно, но без лишнего официоза, как здороваются с близкими. — Здравствуйте, дядя, — произнес он спокойно и тепло. — Дядя Минсок! — Кюджин тут же подлетел к мужчине, обнимая его, как старого друга. — Как ваша спина? Я видел на фото, что вы вчера помогали маме с пересадкой цветов на балконе. — Ай, ерунда, — отмахнулся мужчина, улыбаясь так, что глаза превратились в щелочки. — Сонджун-а, спасибо за тот пояс из шерсти, что ты привез в прошлом месяце. Спасает лучше любых врачей и мазей. — Я рад, дядя, — Сонджун едва заметно улыбнулся в ответ. — Сегодня я привез новый массажер. Думаю, вам с мамой понравится смотреть дорамы, пока он разминает ноги. Наконец из кухни показалась и сама мама. Она буквально сияла. Рядом с этим надежным, спокойным мужчиной — господином Ким Минсоком, бывшим учителем труда, который теперь на пенсии чинил всё в округе, — она расцвела. Она больше не выглядела той изможденной женщиной, которая в одиночку тянула на себе все беды. — Вы уже тут? — она ласково похлопала Сонджуна по плечу, забирая у него пальто. — Минсок-сси, не держи детей в коридоре, пусть руки моют. Сонджун-а, ты похудел? Совсем себя на своей стройке не жалеешь. — Мам, он ест за троих, это просто мышцы, — фыркнул Кюджин, проходя в ванную. Обед проходил шумно и весело. Дядя Минсок оказался тем самым недостающим кусочком пазла, который сделал эту семью полной. Он не пытался заменить Кюджину отца, а Сонджуну не навязывал нравоучений. Он был просто «Дядей» — надежным, с золотыми руками и запасом историй про нерадивых школьников. — …и вот я говорю директору: «Парта сломана не потому, что дети плохие, а потому что ей сорок лет!» — рассказывал он, подкладывая Сонджуну сочную порцию мяса — Ешь, сынок. Тебе силы нужны, дома строить — это тебе не в офисе бумажки перекладывать. Сонджун с благодарностью принял тарелку. Он краем глаза наблюдал, как дядя Минсок заботливо подливает маме воды и как незаметно убирает упавшую прядь с её лица. В этих простых движениях было столько любви, сколько Сонджун не видел во всем своем огромном особняке за всю жизнь. После обеда Кюджин и мама ушли на кухню резать фрукты, а мужчины вышли на балкон «подышать». Минсок привычно достал пачку сигарет, но, взглянув на Сонджуна, вопросительно кивнул. — Я бросил, дядя. Кюджин не выносит запах табака, — ответил Сонджун, опираясь на перила и глядя на улицу. — Правильно. Хороший парень, — кивнул Минсок, пряча пачку обратно, решив не курить из солидарности. — Знаешь, Сонджун… Я давно хотел сказать тебе спасибо. Сонджун удивленно повернул голову. — За что? — За то, что ты сделал для них, — мужчина смотрел на площадку, где играли дети. — Ёнхи (мама) мне все рассказывала. Если бы не ты, не твоя поддержка тогда… и сейчас. Ты хороший человек, Кан Сонджун. Я горжусь тем, что могу называть тебя племянником, пусть и не по крови. У Сонджуна, привыкшего к жестким переговорам и лести партнеров, от этих простых слов защемило в горле. Он редко слышал искреннюю похвалу от старших мужчин. — Это вы делаете её счастливой, дядя, — тихо ответил он. — Это я должен благодарить вас. За то, что теперь, когда я уезжаю на объекты, я точно знаю: она не одна. Минсок по-доброму усмехнулся и хлопнул его по широкой спине своей тяжелой ладонью. — Ну, мы теперь одна команда. Кстати, у меня в старой машине карбюратор барахлит. Ты, говорят, в моторах разбираешься? Глянешь потом в гараже? Сонджун расплылся в улыбке. — Конечно. Хоть сейчас. В этот момент дверь на балкон распахнулась, и выглянул Кюджин с куском персика во рту. — Эй, мужики! Хватит там секретничать! Мама альбом с моими детскими фото достала, Сонджун, готовься к компромату! Там есть фото, где я в костюме зайчика с розовыми ушами! Сонджун и дядя Минсок переглянулись и одновременно рассмеялись. — Идемте, — сказал Сонджун, пропуская дядю вперед. — Костюм зайчика я просто обязан увидеть. В этой маленькой квартире, наполненной смехом, запахом тушеного мяса и любовью, бывший наследник империи Кан чувствовал себя богаче, всех в этом городе. У него был Кюджин. У него была мама. И теперь у него был дядя. У него была семья.

***

Вечер в лофте был спокойным и привычным. Сонджун сидел на диване, полностью погрузившись в таблицы со сметами на ноутбуке — цифры и чертежи всегда помогали ему держать мысли в узде. Кюджин устроился рядом, на полу, прислонившись спиной к его ногам и лениво перелистывая ленту новостей в телефоне. Телевизор работал где-то на фоне, создавая привычный шум города, к которому они давно привыкли. Все изменилось в одну секунду, когда из динамиков раздался холодный, механический голос диктора: — …серьезные перестановки в руководстве «Кан Групп». Сонджун замер. Его пальцы, только что быстро стучавшие по клавишам, застыли в воздухе. Кюджин сразу почувствовал, как напряглись мышцы на бедрах Сонджуна, служившие ему опорой. На экране появилось знакомое лицо. Кан Сон Хён. Но это был не тот всесильный тиран, которого помнил Сеул. За пять лет отец превратился в глубокого старика. Волосы стали белыми как лунь, лицо прорезали глубокие борозды морщин, а взгляд, когда-то острый и холодный, стал мутным и потерянным. Камера сняла его на выходе из здания суда: в окружении адвокатов он выглядел почти беспомощным. Диктор рассказывала о затяжных судах и о том, что состояние здоровья больше не позволяет бывшему главе корпорации управлять делами. Сонджун смотрел на экран не мигая. Он так сжал челюсть, что скулы дернулись. Ноутбук на его коленях начал мелко подрагивать — руки напряглись до предела. Кюджин медленно повернулся и посмотрел на него. Он знал этот взгляд. Это не была просто ненависть. Это была старая, невылеченная боль, которую Сонджун прятал глубоко внутри под слоями своей новой жизни. — Сонджун-а… — тихо позвал он. Тот резко, словно его ударило током, схватил пульт и выключил телевизор. В комнате стали оглушительно тихо. — Ерунда. Обычные новости, — бросил он, глядя куда-то в сторону. Он попытался снова печатать, но пальцы соскальзывали с клавиш. — Ты побледнел, — Кюджин поднялся с пола и сел рядом, осторожно закрывая крышку его ноутбука — И руки у тебя ледяные. — Просто устал, день был тяжелый — Сонджун хотел встать и уйти на кухню, чтобы спрятаться за привычными делами, но Кюджин крепко перехватил его за запястье.Так же крепко, как тогда, пять лет назад в аэропорту. — Не ври мне. Только не сейчас, — он заглянул ему прямо в глаза, пробиваясь сквозь невидимую стену. — Ты увидел его. Увидел, что он превращается в тень, и это тебя гложет. Ты победил, он проиграл всё, но между вами так и осталось пепелище. Вы так и не поговорили. Сонджун дернул рукой, но Кюджин не отпустил. В этот момент бывший наследник Кан групп, успешный архитектор, построивший себя с нуля, снова выглядел как тот запутавшийся подросток. — О чем мне с ним говорить, Кюджин? — его голос сорвался на глухой рык, полный застарелой боли. — О том, как он ломал меня? О том, как он сделал из меня монстра? О том, что он пытался купить твое исчезновение? Гештальты закрывают с людьми, а он… он просто функция. Сломанный механизм. — Механизмы так страшно не стареют, — Кюджин придвинулся ближе и обхватил лицо Сонджуна ладонями, заставляя его не отводить взгляд. — Ты до сих пор носишь эту войну в себе. Ты строишь красивые дома, любишь меня, помогаешь моей маме… но внутри тебя всё еще живет тот мальчик, который ждет, что отец когда-нибудь посмотрит на него и просто скажет: «Прости». Или хотя бы: «Я тебя заметил». Сонджун закрыл глаза, и его плечи наконец опустились. Он тяжело, со свистом выдохнул, и это было похоже на то, как выходит воздух из пробитого легкого. — Он никогда этого не скажет, — прошептал он, и в этом шепоте было столько горечи, что Кюджину стало физически больно. — Он скорее умрет в своем пустом огромном доме среди сиделок, чем признает мою правоту. — А тебе не нужно его признание, — Кюджин мягко прижался своим лбом к его лбу, повторяя их знаковый жест. — Тебе нужно стать свободным от него. Ты всё еще оглядываешься на его тень. Ты всё еще доказываешь ему, что ты «можешь». Сонджун… ты уже доказал. Всем вокруг. И мне. Но самому себе — нет. Сонджун молчал долго. Было слышно, как дождь барабанит по стеклу. Его руки медленно поднялись и судорожно обхватили талию Кюджина, притягивая его к себе. — Вчера пришло письмо… — вдруг признался он в темноту комнаты. — От его личного секретаря. Отец в больнице, состояние критическое. Секретарь написал, что он… он спрашивал о моих проектах. О той самой библиотеке в Пусане. Кюджин замер. Это было важно. Старый тиран, который никогда не интересовался ничем, кроме котировок акций, следил за успехами сына, которого сам же изгнал. — И что ты сделал с письмом? — прошептал Кюджин. — Сжег его, — честно ответил Сонджун. — Не хотел, чтобы это прошлое пачкало наш дом. Но когда увидел его лицо в новостях… понял, что запах гари никуда не делся. Кюджин чуть отстранился лишь на сантиметр, чтобы поцеловать его в переносицу. — Мы поедем туда завтра, — не спросил, а утвердил он. Сонджун вскинул голову, в его глазах вспыхнул протест: — Нет. Ни за что. — Поедем, — Кюджин улыбнулся той самой спокойной улыбкой, которая всегда придавала Сонджуну сил. — Не ради него, а ради нас. Ты просто зайдешь в ту палату, посмотришь на него и поймешь, что он больше не имеет над тобой власти. Ты увидишь просто старого, больного человека, и этот узел у тебя в груди наконец развяжется. А я буду ждать тебя в коридоре. Столько, сколько потребуется. Сонджун смотрел на него — на своего Кюджина, который за эти годы стал его совестью, его сердцем и его самым верным союзником. — Ты ведь не отстанешь, да? — он издал короткий, нервный смешок. — Никогда, — подтвердил тот и поцеловал его уже по-настоящему — долго и нежно. — Ты сам меня этому научил: идти до конца. Сонджун обнял его так крепко, что перехватило дыхание. Он уткнулся лицом в шею Кюджина, вдыхая его спокойный, родной запах. Наверное, завтрашний день действительно должен был стать последним днем их долгой войны с призраками прошлого.

***

Больница встретила их тишиной вип корпуса. Здесь не было суеты, как в обычных отделениях. Полы были застелены мягким ковролином, свет приглушен, а в воздухе стоял слабый запах дорогих лекарств и свежих цветов. Эти букеты приносили скорее для галочки, чем от души. Кюджин шел рядом, и тихий скрип его кроссовок был единственным живым звуком в этом холодном коридоре. Перед дверью палаты 1102 Сонджун остановился. Его рука замерла у самой ручки. Несмотря на дорогой пиджак и уверенный вид, Кюджин почувствовал, как тот напрягся. Он мягко накрыл его ладонь своей. — Я никуда не уйду. Буду сидеть прямо здесь, на этом диване, пока ты не выйдешь. Понял? Сонджун коротко кивнул. Глубоко вдохнул, расправил плечи — привычка, вбитая годами, — и толкнул дверь. В палате было полутемно. Окна закрыты шторами, и только экран монитора у кровати мерцал зелеными цифрами. Кан Сон Хён лежал на высокой кровати, обложенный подушками. Он казался очень маленьким. Человек, которого когда-то боялись все подчиненные, сейчас выглядел как восковая фигура. Сонджун прошел вглубь комнаты. Скрип его туфель по паркету заставил старика медленно открыть глаза. В них на секунду вспыхнул прежний холодный блеск, но он тут же погас, сменившись чем-то другим. Минут пять они просто молчали. Сонджун стоял у изножья кровати, заложив руки за спину. Он смотрел не на отца, а на капельницу. — Ты использовал армированный бетон с повышенным содержанием никеля для фундамента библиотеки в Пусане? — вдруг раздался сухой, надтреснутый голос. Сонджун вздрогнул. Он ждал чего угодно: криков, тишины или даже проклятий. Но не обсуждения стройки. Отец говорил о его проекте. — Да, — ответил он ровным голосом. — Береговая линия. Соль и влага съедят обычную арматуру за десять лет. Я заложил фундамент, который простоит сто. — Излишние траты, — прохрипел старик, пытаясь немного приподняться. Сонджун не шелохнулся, чтобы помочь. — Инвесторы не любят ждать окупаемости век. Они хотят видеть прибыль через пять лет. — Мои инвесторы — это люди, которые будут туда приходить за книгами, — отрезал сын. — Я не строю офисные коробки для перепродажи. Я строю структуру. Отец издал звук, похожий на сухой смех, который перешел в кашель. Он долго откашливался, а когда поднял голову, то снова впился взглядом в сына. — Структура… — повторил он. — Ты всегда был упрямым. В детстве, когда ты строил те идиотские макеты из дерева… я ломал их, потому что они были хрупкими. Думал, что учу тебя жесткости. — Ты учил меня страху, отец, — Сонджун сделал шаг ближе к кровати. — Но архитектура научила меня другому. Если в основе здания лежит страх, оно треснет при первом же толчке. Чтобы стоять долго, нужно что-то более прочное. — И что же это в твоем случае? — старик прищурился. — Твой… художник? Тот мальчишка, который ждет тебя за дверью? Ты считаешь его своим «связующим материалом»? Сонджун посмотрел на свои руки. На кольцо, которое тускло блеснуло в свете мониторов. — Он — не материал, отец. Он — причина, по которой я вообще решил строить. Без него я бы только разрушал. Как это делал ты. Кан Сон Хён тяжело вздохнул. Его рука, покрытая старческими пятнами, бессильно дернулась на одеяле. — Я видел чертежи. Ту консоль, которую ты вынес над обрывом… Она держится вопреки законам физики. Слишком смело. Слишком опасно. — Она держится, потому что расчеты верны, — Сонджун впервые за весь разговор посмотрел отцу прямо в глаза. — Я нашел баланс. То, что ты называл «опасным», на самом деле — высшая точка мастерства. Я не просто сбежал от тебя, отец. Я построил жизнь, в которой нет твоих чертежей. И знаешь, что самое удивительное? — Что? — едва слышно спросил старик. — В этой жизни нет сквозняков. Там тепло. Старик замолчал. Его взгляд затуманился. Он смотрел куда-то сквозь сына, возможно, в те времена, когда он сам еще что-то строил, а не только разрушал судьбы. — Библиотека… — прошептал он. — В главном зале. Ты оставил панорамное остекление на восток? — На юго-восток. Чтобы свет падал под нужным углом и не портил книги, но утром в зале было тепло. — Хм. Разумно. Это было всё. Никаких слов любви или просьб простить за испорченное детство. Но в этом коротком «разумно» Сонджун услышал всё, что ему было нужно. Отец признал его как профессионала. Как человека, который создал что-то, что старик не смог бы даже вообразить. — Прощай, отец, — сказал Сонджун. Он развернулся и пошел к выходу. — Сонджун! — позвал старик, когда тот уже взялся за ручку. Сонджун замер, не оборачиваясь. — Фундамент… — голос отца дрожал. — Ты сказал, он простоит сто лет? — Да. — Хорошо. Хоть что-то из фамилии Кан… не развалится через неделю после того, как меня не станет. Сонджун вышел из палаты. Щелчок замка прозвучал как точка в очень длинной и тяжелой истории. Он прислонился спиной к двери и закрыл глаза. В груди, где годами лежал холодный камень, вдруг стало удивительно легко. — Сонджун-а? — Кюджин тут же вскочил с дивана. Он не задавал лишних вопросов, просто подошел и взял его за лицо, внимательно всматриваясь в каждую черточку. Сонджун открыл глаза. Напряжение в его плечах исчезло. Он выглядел так, будто с него сняли огромный груз. — Всё кончено, Пак, — он слабо улыбнулся и, притянул Кюджина к себе, пряча лицо у него на плече. — Гештальт закрыт. Он спросил про библиотеку. Представляешь? Мы обсуждали марку бетона. Кюджин тихо рассмеялся, поглаживая его по затылку. — Типичный Кан Сонджун. Даже с прошлым ты говоришь на языке чертежей. — Это единственный язык, который он понимает, — Сонджун отстранился и взял его за руку, крепко переплетая пальцы. — Пойдем отсюда. Здесь слишком пахнет прошлым. Они шли по коридору больницы к выходу, и Сонджун больше не оглядывался. За его спиной осталась рухнувшая империя и годы боли. Впереди был вечер в их светлом лофте, запах краски, недопитый кофе и целая жизнь, которую он построил своими руками на самом прочном фундаменте в мире — на любви человека, который никогда не отпускал его руку. Когда они вышли на улицу, дождь уже закончился. Над городом сквозь тучи пробилось закатное солнце, окрашивая небоскребы в золотой цвет. — Кюджин-а, — позвал Сонджун, когда они подошли к машине. — М? — Поедем завтра в Пусан? Просто так. Посмотрим на море. Кюджин просиял. — На море или на твой идеальный фундамент? — На всё сразу, — Сонджун открыл ему дверь. — Главное, что мы там будем вместе. Машина тронулась с места, унося их вглубь шумящего, живого города, где среди миллионов огней теперь горел один — их собственный. Навсегда.

***

Вечер окутал спальню мягким полумраком. Огромные окна лофта отражали огни Сеула, превращая их в россыпь золотых искр на темном стекле. После тяжелого разговора с отцом, эта комната казалась единственным безопасным местом во всей вселенной. Сонджун сидел на краю их широкой кровати, опустив голову и уперев локти в колени. Рубашка была расстегнута, рукава закатаны. Весь груз прошлого, который он сегодня окончательно сбросил, оставил после себя странную пустоту и физическую тяжесть в плечах. Тихие шаги сзади. Матрас мягко прогнулся под знакомым весом. Кюджин опустился на колени прямо на кровать за его спиной. Его ладони — теплые, пахнущие лавандовым лосьоном — легли на напряженные плечи Сонджуна. — Ты как каменный, — тихо прошептал он, и его голос в тишине спальни прозвучал как мягкий бархат. Он начал медленно разминать затекшие мышцы. Его пальцы, привыкшие к тонкой работе с кистью и холстом, точно находили каждый зажим. Он сильно надавливал большими пальцами на основание шеи, заставляя Сонджуна невольно выдохнуть и уронить голову еще ниже, подставляясь под эти ласковые руки. — Расслабься, — командовал он низким и успокаивающим голосом. — Всё уже позади. Сегодня ты сделал то, что должен был. Сонджун издал тихий, гортанный звук, похожий на стон облегчения. — У меня такое чувство, Пак, будто я сегодня не в больницу сходил, а фундамент десятиэтажки вручную залил. — Это выходила твоя пятилетняя тревога, — Кюджин скользнул ладонями ниже, по лопаткам, а затем снова вернулся к плечам, сжимая их ритмично и уверенно. В комнате повисла уютная пауза. Сонджун чувствовал, как с каждым движением рук любимого его тело становится всё легче, а мысли чище. И вдруг Кюджин замер на секунду, а затем его пальцы коснулись золотого кольца на руке Сонджуна. Он чуть наклонился к самому уху, обжигая чувствительную кожу своим горячим дыханием. — Слушай, Сонджун-а… — в его голосе прорезались лукавые нотки. — Раз уж у нас теперь есть кольца… я тут подумал. Сонджун приоткрыл один глаз, уже чуя подвох.Он слишком хорошо знал эту интонацию. — О чем ты там подумал? Кюджин хихикнул и снова принялся разминать его плечи, но теперь уже как-то игриво, пощипывая кожу. — Ну, как мне теперь тебя называть? —прикусил губу, едва сдерживая смех. — Может, перейти на «дорогой»? Или, — он сделал паузу для эффекта, — как насчет «муженек»? Сонджун замер. Его уши мгновенно начали розоветь — та самая реакция, которую Кюджин обожал вызывать в нем все эти годы. — Пак… не начинай, — буркнул он, пытаясь сохранить серьезный вид, но уголок его губ предательски дрогнул вверх. — А что? — Кюджин не унимался. Он обхватил его шею руками, прижимаясь щекой к его щеке так, чтобы видеть его лицо в профиль. — Представь: ты приходишь домой, а я такой: «Муженек, ты устал? Хочешь ужин или… ванну?». Или, может, мне называть тебя «господин Кан», как в тех дорамах, что мама смотрит? — Ты издеваешься, — Сонджун наконец не выдержал и негромко рассмеялся, поворачивая голову к нему. — Ничуть! — Кюджин сиял, его глаза искрились озорством. — У нас кольца, Сонджун. Ты сам их надел. Так что привыкай. Ну так что, какой вариант тебе нравится больше? «Милый»? «Любимый»? О! Знаю! «Мой хозяин… жизни»? Сонджун резко развернулся, перехватил Кюджина за талию и завалил его на подушки под собой. Тот вскрикнул от неожиданности, но тут же залился звонким, счастливым смехом, обнимая его за плечи. — Еще одно слово про «муженька», Пак, — Сонджун навис над ним, глядя в глаза с притворной угрозой, которая быстро сменялась нежностью, — И я заставлю тебя перемерить все маски для лица, которые у нас есть. Одновременно. И сфотографирую. — Ой, напугал! — Кюджин переплел пальцы за его шеей, глядя на кольцо на своей руке. — Ты можешь называть меня как угодно, но ты же знаешь… — Что? — шепнул Сонджун, медленно сокращая расстояние между их губами, пока дыхание не стало общим. — Что ты — мой. Весь, до последней косточки. И никакие гештальты этого не изменят. Сонджун мягко улыбнулся и наконец накрыл его губы своими. В этом поцелуе было всё: и вкус их общего прошлого, и абсолютная уверенность в будущем, и та самая тихая, домашняя свобода. Сонджун тяжело навис над ним, и воздух в комнате словно стал гуще, пропитавшись запахом их близости. Смех Кюджина постепенно затих, сменившись рваным, глубоким дыханием, когда он почувствовал на своих бедрах вес тела любимого человека. Руки, только что игриво обнимавшие его за шею, медленно скользнули вниз. Его пальцы, тонкие и чуткие, залезли под край расстегнутой рубашки, касаясь горячей, напряженной кожи. Кюджин медленно провел ладонью вверх, очерчивая твердые кубики пресса. Он чувствовал, как мышцы под его рукой непроизвольно сокращаются от каждого прикосновения, как тот вздрагивает, шумно ловя ртом воздух. — Ты такой горячий… — выдохнул Кюджин, его голос опустился до едва различимого шепота. — Перетрудился сегодня, муженек? Сонджун издал низкий, вибрирующий стон, в котором не осталось и капли напускной строгости. Он понимал, что Кюджин играет с ним, дразнит, зная все его «слабые точки». За пять лет они выучили тела друг друга как самые точные архитектурные чертежи. Они знали каждую «критическую точку», каждое место, где сопротивление бесполезно. Он наклонился ниже, почти касаясь губами его губ, и тихо спросил: — А что, хочешь помочь? Кюджин не ответил словами — он просто притянул его за затылок к себе. Сонджун переплел их пальцы, прижимая ладони Кюджина к матрасу над его головой.Кольца соприкоснулись с тихим металлическим щелчком. Он спустился губами к шее, как раз туда, где кожа была особенно нежной, и нашел небольшую ложбинку над ключицей. Прижался к ней, сначала мягко, а затем резко, собственнически втянул кожу. Кюджин выгнулся под ним, спина оторвалась от постели, а из горла вырвался задушенный, хриплый вскрик. Эта точка всегда была его слабостью. Сонджун чувствовал, как бешено колотится пульс под его губами, и это сводило его с ума. — Сонджун… — простонал он, пытаясь высвободить руки, чтобы снова коснуться его спины. — Ну Сон-джун… я же… я же просто пошутил… — Поздно для шуток, — Сонджун поднял голову, глаза потемнели, став почти темными от желания. Он переместил руку на внутреннюю сторону бедра, медленно ведя вверх, зная, что это заставит парня дрожать. Прикосновения были властными, но в них была та самая нежность, которая годами выстраивалась между ними. Кюджин, тяжело дыша, потянулся навстречу и прикусил его нижнюю губу, тут же слизывая выступившую каплю, углубляя поцелуй .Сонджун чувствовал каждое движение языка Кюджина, каждую искру, пробегавшую между ними. — Я знаю тебя всего, — прошептал Кюджин в его губы, его рука снова нашла путь к груди Сонджуна, лаская его именно так, как тот любил — твердо и ритмично. — Каждую точку. Каждую трещинку. — Тогда не жалуйся на последствия, — Сонджун сорвал с себя рубашку, отбросив ее куда-то на пол. Он снова накрыл губы Кюджина своими — на этот раз поцелуй был долгим, интимным и глубоким, заглушая любые все слова. Он уперся ладонями по обе стороны от головы Кюджина. Их взгляды встретились — затуманенные, полные того самого признания, которое бывает только между людьми, прошедшими вместе через всё. Кюджин, тяжело и рвано дыша, закинул ноги на бедра Сонджуна, притягивая его к себе еще ближе, если это вообще было возможно. Его ладони скользнули по широким, напряженным плечам любимого и спустились на спину. Когда Сонджун снова прижался губами к его ключице, Кюджин не выдержал: его пальцы судорожно впились в крепкие мышцы, а короткие ногти оставили на спине длинные, горящие следы. Сонджун лишь глухо зарычал от этой сладкой боли, чувствуя, как адреналин и страсть окончательно вытесняют из мыслей остатки дневного стресса. Он медленно спустился ниже, покрывая поцелуями живот Кюджина, пока не добрался до нежной кожи внутренних бедер. Каждое касание его губ там, в самых чувствительных местах, заставляло того мелко дрожать и запрокидывать голову, впиваясь пальцами в простыни. — Сонджун-а… — хриплый голос сорвался на выдох, когда он почувствовал, как горячий язык очерчивает линию его бедра. — Ты… Ммх.Боже. Сам он не остался в долгу. Его рука, уже уверенная и знающая каждое движение, скользнула вниз, забираясь под пояс домашних брюк любимого, которые тот еще не успел скинуть. Он коснулся его достоинства — горячего, пульсирующего, знакомого ему до последнего миллиметра. Он обхватил его ладонью, двигаясь уверенно и мягко, именно так, как Сонджун любил.Тот замер на мгновение, зажмурившись до боли, и его тело вытянулось в струну. Звуки их дыхания в тишине комнаты стали единственным ритмом, под который пульсировала сама жизнь. — Пак… черт… — выдохнул Сонджун, впиваясь в его губы глубоким и влажным поцелуем. Сонджун больше не мог сдерживаться. Его ладонь, грубая и горячая, соскользнула с талии Кюджина ниже, бесцеремонно забираясь под край его белья. Он накрыл пальцами упругую ягодицу, властно и сильно сжимая ее, заставляя парня рвано мурлыкнуть прямо ему в губы. Этот звук, наполовину стон, наполовину выдох, только подлил масла в огонь. — Сонджун-а… — простонал Кюджин, запрокидывая голову, когда пальцы архитектора начали дразняще оглаживать самую чувствительную кожу, сминая ее и притягивая к себе еще плотнее. Сонджун не разрывал поцелуй, он стал только жаднее, влажнее. Его язык по-хозяйски сплетался с языком, а зубы то и дело проходились по нижней губе художника, заставляя того мелко дрожать. Он чувствовал, как Кюджин буквально плавится под ним, как его бедра непроизвольно дергаются навстречу каждому движению его руки. Сонджун перехватил обе ягодицы парня, приподнимая его над матрасом и заставляя еще шире развести ноги, чтобы вжаться в него всем своим весом. Это было почти невыносимо — чувствовать друг друга через последние тонкие преграды ткани. — Что же ты со мной творишь… Кюджин-а. — прохрипел он, отрываясь от его губ лишь на секунду, чтобы тут же впиться зубами в напряженное сухожилие на шее. Кюджин вцепился в плечи, его ногти глубоко вонзились в кожу, оставляя новые красные полосы. Он громко, не стесняясь, стонал прямо в ухо, и этот звук сводил того с ума. — Пожалуйста… Сонджун… прямо сейчас… — выдохнул он, его тело извивалось под нии, умоляя о большем. Сонджун рывком стянул с него последнее препятствие, его взгляд, потемневший и тяжелый, прошелся по обнаженному телу любимого, задерживаясь на раскрасневшемся лице и влажных губах. Он снова накрыл его собой, кожа к коже, чувствуя, как их сердца стучат в один бешеный ритм. — Весь мой, — выдохнул он, прежде чем снова утопить их обоих в глубоком, бесконечном поцелуе. В этот миг всё — и больной отец в палате, и грызня за акции, и бесконечные счета — просто вылетело из головы. Мир сжался до размеров этой кровати. Сонджун чувствовал только пальцы Кюджина, которые впились в его талию, и слышал его сбивчивый шепот прямо в губы: «Мой… только мой». Кольца на их руках то и дело сталкивались с тихим стуком, но это было лишь формальностью — они и так были спаяны каждым ударом сердца. Они двигались в одном ритме, идеально чувствуя каждое вздрагивание друг друга. Не было никакой фальши, никакой неловкости — только честные, хриплые стоны, которые в этой темноте звучали весомее любых клятв у алтаря. Каждое касание Сонджуна было его способом сказать: «Я здесь, я никуда не уйду», а каждый ответный выдох Кюджина подтверждал: «Я верю». В этом бешеном жаре они оба наконец поняли — вот он, их настоящий дом. Не бетонный лофт с панорамными окнами и дизайнерским светом, а вот эта близость, когда кожа к коже. Кюджин стал для Сонджуна тем самым фундаментом, который не треснет ни от каких землетрясений. А Сонджун стал для Кюджина стенами, которые наконец-то защитили его от всех ледяных ветров прошлого. Они стали друг для друга единственным смыслом, своей собственной архитектурой, где каждый вздох был рассчитан на двоих и держался крепче самого дорогого бетона в мире. «Свобода — это не отсутствие стен, это человек, ради которого ты готов их разрушить. И человек, который сам становится твоим домом».

***

Утро началось не с воя будильника, а с мягких солнечных полос, которые пробрались сквозь щель в шторах и растянулись по полу. На кухне уже вовсю что-то шкворчало и вкусно пахло. Сонджун стоял у плиты спиной к двери. Из одежды на нем были только серые домашние штаны, которые низко сидели на бедрах. Пять лет на стройках и вечные перетаскивания макетов не прошли даром — его тело теперь само выглядело как крутой архитектурный проект. Если в школе он был просто подтянутым парнем, то сейчас его спина стала какой-то нереально широкой. Когда он двигал рукой, переворачивая что-то на сковородке, мышцы под кожей перекатывались, как тяжелые жгуты. Плечи стали мощными, четко очерченными — сразу видно, что человек не вылезает из тренажерки или со спортивной площадки на объекте. Для Сонджуна это было единственным способом выплеснуть лишнюю злость и не сойти с ума от бесконечных цифр. — Господи, Кан Сонджун… — послышался сонный и слегка хриплый после бурной ночи голос Кюджина. Он замер в дверях, завернутый в одеяло как в кокон, и с откровенным любованием рассматривал этот вид сзади. — Ты что, за ночь еще больше стал? Куда еще шире-то? Скоро в двери будешь только боком протискиваться. Сонджун обернулся, не выпуская лопатку из руки. На лице появилась та самая редкая, «домашняя» улыбка, которую видел только один человек. — Просто свет так падает, Пак. Иди умывайся, завтрак почти на столе. Кюджин подошел ближе, принюхиваясь. На сковороде аппетитно шкворчал омлет с беконом и овощами, а рядом на тарелке уже лежали румяные тосты. Глядя, как уверенно Сонджун управляется с посудой, Кюджин невольно вспомнил их первые месяцы. Тогда «великий наследник империи Кан» вообще не соображал, как подступиться к плите. Он чуть не спалил их первую крохотную квартиру, когда пытался просто сварить рис. Человек, за которым раньше ходила толпа поваров и прислуги, в начале пути смотрел на обычную сковородку как на инопланетный корабль. — Кто бы мог подумать, — Кюджин обнял его со спины, просунув ладони под руки и касаясь тех самых «невозможных» плеч. — Парень, который не знал, как включить чайник, теперь готовит лучшие завтраки в Сеуле. — Жизнь прижала — и не такому научишься, — хмыкнул Сонджун. Он выключил газ и ловко разложил омлет по тарелкам. — В конце концов, я архитектор. Рецепт — это тот же чертеж: главное не пороть отсебятину и соблюдать пропорции. Он развернулся в объятиях Кюджина, коротко чмокнул его в нос и серьезно добавил: — Садись давай. Надо нормально поесть перед дорогой. До Пусана пилить долго, а я хочу, чтобы у нас остались силы и на библиотеку, и на то, чтобы просто побродить по пляжу. — Опять у тебя всё по графику, — улыбнулся Кюджин, забираясь на высокий стул. — Но за такой омлет я согласен ехать с тобой хоть на край света.

***

Дорога до Пусана пролетела под тихий шелест шин. В салоне играл их старый плейлист, который они за пять лет выучили до каждой ноты. Сонджун уверенно вел машину, положив одну руку на руль, а вторую — на колено Кюджина. Когда они наконец выкатились к побережью, солнце уже висело низко над горизонтом, превращая океан в сплошное блестящее зеркало. Первым делом поехали к библиотеке. Здание на скалистом берегу выглядело мощно, но при этом как-то воздушно. Та самая консоль, из-за которой отец в больнице ворчал про «излишние траты», нависала над обрывом, словно крыло белой птицы. Сонджун вышел из машины и подошел к самому краю площадки. Его широкие плечи в свете заката казались еще массивнее, но в осанке больше не было того напряжения, с которым он жил годами. Кюджин встал рядом, глядя, как в стеклянных стенах здания отражаются морские блики. — Ты сделал это, Сонджун-а, — тихо сказал он, переплетая свои пальцы с его. — Оно стоит. И оно чертовски красивое. — Оно стоит, потому что мне было ради кого возвращаться домой со стройки, — ответил Сонджун, крепко сжимая его ладонь. 🎶 The Paper Kites - Bloom Позже, когда небо начало темнеть и зажглись первые фонари, они спустились на пляж Хэундэ. Ветер с моря дул прохладный, соленый, пахнущий настоящей свободой. Они скинули обувь и пошли босиком по мокрому песку. Холодная вода прибоя то и дело лизала ступни, смывая пыль долгой дороги и всю ту тяжесть, что накопилась после больницы. Сонджун остановился, достал из кармана телефон, посмотрел на экран пару секунд и, не раздумывая, просто выключил его. Сунул обратно в карман и посмотрел на темнеющий горизонт. — Знаешь, — начал он, — отец всегда твердил, что океан нужно подчинять, как и всё остальное в жизни. А я только сейчас понял… его не надо подчинять. В нем надо просто плыть. Вместе. Кюджин повернулся к нему. Ветер трепал его волосы, а в глазах отражались звезды. Он поднял их сцепленные руки — два кольца, из золота и титана, блеснули в сумерках как единое целое. — Пять лет назад в аэропорту я спросил тебя: «А что дальше?» — он улыбнулся, вспоминая тот момент. — И ты сказал: «Всё». Сонджун притянул его к себе, обнимая так сильно, что тот почувствовал, как мощно и ровно бьется его сердце. Больше никаких панических скачков, никакого страха. Сонджун уткнулся носом в его макушку, вдыхая знакомый запах. — Теперь «дальше» — это просто мы, — выдохнул он. — Без драм, без побегов от его тени. Только этот берег, этот город и ты. Он чуть отстранился, заглядывая ему в глаза с той честностью, которую раньше прятал за семью замками. — Я люблю тебя, Пак Кюджин. Не как свое спасение, а просто за то, что ты есть. И я хочу, чтобы через годы ты всё так же был рядом. Кюджин не отводил взгляда. В свете береговых огней его глаза казались какими-то бездонными. Он осторожно провел ладонью по щеке, задевая пальцами челюсть, чувствуя тепло его кожи. — Ты — мой дом, — прошептал он, и его голос звучал надежнее любого бетона. — Неважно, где мы и на каком берегу стоим. Пока ты рядом, я на своем месте. Он прижался своим лбом к его лбу, закрывая глаза. Больше не нужно было ничего доказывать или за что-то бороться. Всё уже было здесь, в этих руках. — Я люблю тебя. Сильнее, чем год назад. Сильнее, чем вчера. И буду любить тем сильнее, чем больше времени будет проходить. И только после этих слов приподнялся на цыпочках и вовлек его в долгий, соленый от брызг поцелуй. В нем не было спешки — только бесконечное спокойствие. Они стояли на кромке воды, два человека, которые построили свой мир на обломках старых обид. Над Пусаном замигали маяки. Прошлое наконец-то стало просто историей. Впереди была только чистая, ясная и их собственная жизнь. ✈ ══════════════════✈ Они втиснулись за узкую металлическую стойку у самого окна, то и дело пихая друг друга коленками под столом. Место было так себе: на полу валялись чьи-то скомканные салфетки, а из колонок над головой хрипел старый рэп, едва перебивая гул кухонной вытяжки. Прямо перед ними на шатком подносе высилась гора пережаренной курицы в панировке, рядом стоял пластиковый стаканчик с чесночным соусом и запотевшая бутылка колы, по которой лениво стекали капли конденсата. Сонджун устроился на высокий табурет, который неприятно скрипнул под его весом. На улице было пекло, но он упрямо не снимал свой темно-синий свитер, просто закатав рукава до локтей, обнажая предплечья. Бейсболку он развернул козырьком назад, а на макушке, прямо поверх кепки, каким-то чудом держались очки. Его черный браслет на запястье тихо стукнул по краю стойки, когда он… с абсолютно невозмутимым лицом принялся пилить куриное крыло пластиковым ножом, придерживая его такой же хлипкой вилкой. Кюджин, сидевший напротив, стянул наушники на шею — они теперь белым воротником лежали на его полосатом свитере — и просто завис, глядя на него. Он поправил свою черную кепку с какой-то дурацкой желтой надписью и уперся локтями в стол, едва не задев соус рукавом. — Сонджун-а, ты серьезно? — кивнул на его тарелку, не скрывая смеха и обнажая зубы. — Мы в какой-то дыре на окраине Эл-Эй. Тут столы, дай бог, раз в день протирают одной и той же тряпкой. А ты режешь крылышки вилочкой, будто мы сидим на светском приеме в Каннам-гу. Тот методично макнул отрезанный кусочек мяса в соус, прожевал, аккуратно вытер уголок рта бумажной салфеткой и только потом поднял глаза. — Я не собираюсь до самого вечера ходить с пальцами, пахнущими старым фритюром и специями, — спокойно бросил он. — И мне еще телефон в руки брать, навигатор настраивать. Заляпаю жиром экран. Кюджин только фыркнул, качнув головой. Он схватил самую большую ножку прямо пальцами, чувствуя, какая она еще горячая, откусил добрую половину и зажмурился. — Мм… Боже вкусно, — небрежно слизал каплю соуса с большого пальца. — И знаешь, почему? Потому что мы на это сами заработали. Никаких подачек, никаких черных безлимитных карт твоего отца. Этот поднос, билеты в этот тесный эконом, тот стремный мотель, где холодильник орет по ночам как сумасшедший — это всё за наши деньги. За твои чертежи и мои холсты. Сонджун замер с занесенной пластиковой вилкой в руке. Он посмотрел в окно: там под палящим солнцем лениво качались пыльные пальмы, а мимо с ревом проносились разбитые пикапы. Он перевел взгляд на него, и его лицо наконец-то расслабилось — из глаз ушло это вечное выражение «я должен всё контролировать». — Наш первый нормальный отпуск за пять лет, — негромко согласился он. — Никто не требует сметы, не звонят заказчики, никаких выставок и интервью. Просто мы в другой стране едим жирную курицу. — Вот именно, — Кюджин ощутимо пихнул его кроссовком под столом. — Так что отложи свой этикет, Кан Сонджун. Бери руками и ешь как нормальный человек. Почувствуй вкус свободы. Сонджун с сомнением покосился на обломки пластика на подносе, потом на блестящие от масла пальцы своего парня. Тяжело вздохнул, признавая поражение, отложил приборы и наконец-то взялся за крылышко руками. — Если я капну этим соусом на свитер, стирать будешь ты, — предупредил он, откусывая кусок. — Договорились, — рассмеялся тот. — Жуй давай. Нам еще на Венис-бич ехать, хочу посмотреть на местных скейтеров.

***

Арендованный белый «Форд» насквозь пропитался запахом дешевого ванильного «освежителя-елочки» и раскаленного на солнце пластика. Кондиционер на передней панели натужно гудел, пытаясь выдать хоть каплю прохлады, но из-за открытых настежь окон толку от него было ноль. Горячий встречный ветер с гулом врывался в салон, путал волосы и напрочь заглушал гнусавую болтовню ведущих на местной радиостанции. Сонджун вел машину на редкость расслабленно. Локоть левой руки он по-хозяйски выставил в открытое окно, а правой лениво придерживал руль в самом низу. Свою бежевую кепку он еще в начале пути швырнул на заднее сиденье, чтобы не улетела, и теперь ветер вовсю трепал его челку. Темные очки плотно сидели на носу, скрывая глаза, но по едва заметным морщинкам в уголках губ было видно — парень кайфует. Ему нравилось всё: и эта дребезжащая колымага, и бесконечная трасса, и вообще все происходящее. Кюджин на пассажирском кресле то и дело щурился от слепящего солнца, которое било прямо в глаза, отражаясь от капотов встречных пикапов .Он начал вдруг хлопать себя по карманам, заглянул в подстаканник, заваленный чеками и пустыми стаканами, пошарил под сиденьем и тихо выругался под нос. — Потерял что-то? — Джун почти прокричал вопрос, стараясь перебить шум ветра. — Да очки куда-то делись, — отозвался он, щурясь еще сильнее. Тут его взгляд зацепился за воротник свитера парня. Ну конечно. Он же сам их туда пристроил час назад на заправке, пока возился с бутылками ледяной воды. Он потянулся влево, ремень безопасности натянулся и заблокировался, так что ему пришлось буквально нависнуть над центральным подлокотником. Он протянул руку к шее парня, случайно мазнув кончиками пальцев по его горячей ключице. Сонджун даже не шелохнулся, только скосил взгляд на эту возню, чуть приподняв бровь за темными стеклами. Машина плавно притормозила перед затором у съезда. — Пак, ты мне сейчас руль вывернешь вместе с руками, — хмыкнул он, не отрывая взгляда от дороги. — Не выверну, — тот плюхнулся обратно в кресло, нацепил наконец свои очки и с облегчением выдохнул. — За дорогой следи, шумахер. Мы поворот на Санта-Монику не профукали? Сонджун коротко глянул в боковое зеркало, четко и плавно перестраиваясь в правый ряд, втиснув их тачку между огромным джипом и какой-то старой легковушкой. — Через пару миль будет. Включи ты уже навигатор на полную, а то он у тебя на коленях что-то бормочет под нос, я вообще ничего не слышу. Кюджин выкрутил звук в телефоне на максимум, а потом, окончательно расслабившись, закинул ноги в белых кроссовках прямо на приборную панель. В Сеуле Сонджун прочитал бы ему целую лекцию о том, как это опасно и неправильно, но здесь он только молча дотянулся до решетки кондиционера и повернул её повыше, чтобы на Кюджина дул хоть какой-то воздух. Кюджин стал щелкать кнопки на магнитоле, ища нормальную музыку. Динамики немного хрипели, ловя помехи, пока салон наконец не заполнили ломаные биты The Neighbourhood — Softcore. Гипнотический вокал обволакивал, смешиваясь с запахом кожаного салона и раскаленного дорожного воздуха, влетающего в открытые окна. Сонджун начал тихо, почти беззвучно отбивать ритм большим пальцем по кожаной оплетке руля. Кюджин повернул голову, разглядывая его профиль — четкую челюсть, прямую спину, спокойные руки. И вдруг поймал себя на мысли, что редко видел его таким… обычным. Просто парнем, который везет его к океану в прокатной тачке, ругается на навигатор и щурится от солнца.

***

Сонджун стоял, по локоть закопавшись в глубокий деревянный ящик, где на пожелтевшей картонке было нацарапано «Jazz 70s». В магазине было тихо, только вот это бесконечное шурх-шурх по бумаге нарушало покой. Темные очки он уже давно сдвинул на макушку, и они там намертво прижали бежевую кепку, которая всё так же нелепо торчала козырьком назад. Он вытягивал очередную пластинку, подозрительно щурился на углы конверта, проводил пальцем по самому краю и, если видел хоть малейший залом или потертость, со вздохом задвигал её обратно. Браслет на запястье каждый раз глухо стукался о край ящика, будто отсчитывал секунды. — Сонджун, ну хорош уже. Ты их там по запаху, что ли, выбираешь? — донеслось из-за соседнего стеллажа, где пахло старыми книгами. Кюджин вынырнул из секции инди-рока, выглядя максимально по-домашнему: наушники сползли на шею, чуть растягивая воротник его полосатого свитера. В руках он сжимал какую-то совершенно дикую обложку, на которой кот в скафандре верхом на ракете летел сквозь розовый космос. — Я просто не хочу тащить домой кусок кривого пластика, который будет хрипеть на каждой песне, — Сонджун даже голову не повернул, вытаскивая очередной конверт. — А это у тебя что? Кюджин без лишних слов втиснулся в его узкий ряд, едва не сбив плечом стопку винила, и просто шлепнул своего кота поверх тех пластинок, которые тот уже успел аккуратно отобрать и отложить.Он прижался своим боком к его плечу, заглядывая в ящик. — Понятия не имею, что за группа, но обложка — просто вау. Посмотри на морду этого кота. Это же вылитый ты, когда я заставляю тебя пробовать какую-нибудь странную еду на улице. Однозначно берем, я её у себя в мастерской на видное место поставлю. Сонджун тяжело выдохнул через нос, посмотрел на этого кота-космонавта, а потом перевел взгляд на довольное и слегка запыленное лицо своего парня. По привычке потер переносицу, пытаясь включить режим зануды, хотя в глубине души понимал, что уже бесполезно спорить. — Пак, ты вообще соображаешь, что у нас чемоданы уже по швам трещат? — он наконец обернулся к нему, упираясь бедром в стеллаж. — Там лежат твои тяжеленные блокноты, куча эскизов и те банки с краской, которые ты вчера выклянчил у чела на набережной. У нас точно будет перевес. — Краски не трогай, это святое, — невозмутимо отрезал тот, ковыряя пальцем край своей кепки. — А пластинки мы просто засунем между твоими рубашками. Им там будет мягко, ничего не погнется. Ты их всё равно из чемодана даже не достаешь, таскаешь тут целыми днями свой безразмерный свитер. Скоро он к тебе просто прирастет. Он шутливо, но довольно ощутимо дернул его за рукав со светлой полосой, проверяя ткань на прочность и заставляя того чуть пошатнуться. В этот момент из глубины магазина решил выбраться какой-то массивный мужик в бандане и с кучей татуировок на руках. Буркнув что-то вроде «Scuse me, guys», он начал буквально протискиваться мимо них в этом крошечном пространстве. Сонджуну пришлось резко шагнуть назад, чтобы не столкнуться с мужиком нос к носу, и в итоге он всей спиной — от лопаток до поясницы — впечатался в Кюджина. Тот даже не подумал отойти. Наоборот — тут же поудобнее пристроился сзади, нагло положил подбородок ему на плечо и стал смотреть в ящик прямо поверх его руки, обдавая шею теплым дыханием. — Ладно, сдаюсь, кота оставим, раз ты сегодня такой душнила, — тихо рассмеялся прямо ему в ухо. — Слушай, а нашел ту джазовую? Ну, черную такую. Под которую мы коробки разбирали всю ночь, когда только-только в лофт заехали? Помнишь же?(Chet Baker — I Fall in Love Too Easily). Сонджун хмыкнул, чувствуя, как тот буквально виснет на нем всем весом. Он окончательно расслабился и просто откинулся назад, полностью на него опираясь. — Нашел. Вон она лежит, третья снизу. И еще парочку штук, которые тебе точно понравятся. И пошли уже на кассу, а то я сейчас реально чихну от этой пыли на весь магазин. И надо кофе найти нормальный, холодный, а то у меня в горле пересохло. Кюджин кивнул, быстро потерся носом о его шею, как довольный кот, и сам сгреб отобранные пластинки под мышку, едва не уронив одну. Обычный вторник. Обычный пыльный магазин в ЛА.И им обоим больше ничего не было нужно.

***

Они валялись на узкой двуспальной кровати в этом захудалом номере. Кюджин завернулся в отельное одеяло чуть ли не с головой, пытаясь спастись от сквозняка, который противно поддувал из щелей в окне. Его наушники-лопухи и любимый полосатый свитер валялись на единственном стуле вперемешку с вещами Джуна. Сонджун лежал на спине, закинув руку за голову, а пальцами второй руки медленно и лениво перебирал растрепанные волосы парнишки. В комнате было почти темно, только свет от уличного фонаря пробивался сквозь косые жалюзи и рисовал полоски на стене. Сонджун выглядел максимально загруженным, он пялился в потолок, на котором отваливалась краска, и явно прокручивал в голове какие-то важные мысли. — В следующий раз, — вдруг негромко сказал он, нарушая тишину под мерное тарахтение старого кондёра, — мы снимем нормальное жилье. Кюджин чуть повернул голову на подушке, сонно моргая. — Нормальное жилье? Тебе тут не нравится? — Ну да, — вздохнул тот, выпустив струю воздуха через нос, и повернулся к нему на бок. — Нормальный отель. С нормальным матрасом, а не этим недоразумением, где пружины прямо в ребра впиваются. И чтобы не было слышно, как соседи за стеной воду в душе включают среди ночи. Как вернемся, я возьму еще один проект, поднажму немного. Буду вкалывать больше, зато… просто я хочу, чтобы ты отдыхал по-человечески, Пак. Ты этого заслуживаешь, а не вот этот клоповник. Кюджин высунул нос из-под одеяла, глядя на его серьезную мину. Тот даже в отпуске не мог выключить своего «добытчика» и перестать считать деньги в уме. Кюджин чуть приподнялся на локте, вытянулся вперед и быстро чмокнул его в губы, обрывая на полуслове. — Я вообще-то еще не закончил, — Сонджун чуть улыбнулся, хотя всё еще пытался строить из себя серьезного. — Говори, — уютно шепнул Кюджин, снова пряча подбородок под край одеяла, но не отодвигаясь от его лица ни на миллиметр. — А на следующий год, — продолжил тот, поглаживая его по щеке большим пальцем, — отправим маму и дядю Минсока куда-нибудь подальше. На Чеджу или вообще в Японию, на те горячие источники, про которые дядя постоянно талдычит. Если у него спина не разболится, конечно. Я уже примерно прикинул бюджет: если сдадим ту галерею вовремя и без правок, то… Кюджин снова подался вперед. Чмок. Совсем короткий, мимолетный поцелуй, от которого тот опять сбился с мысли и забыл, что там было про бюджет. — Пак… ну ты чего, — он тихо рассмеялся, и было слышно, как напряжение в его голосе окончательно улетучивается. — Я слушаю, слушаю. Что там с бюджетом? —хитро блеснул глазами. — Я серьезно говорю, — Сонджун придвинулся совсем близко, почти касаясь своим носом его носа. — Я просто хочу дать вам всё самое лучшее. Вам всем. И я буду работать еще больше, чтобы… Чмок. В этот раз Кюджин не отстранился сразу, а задержался на его губах, мягко и ласково сминая их своими. — Сонджун-а, — прошептал он ему прямо в губы, чувствуя его теплое дыхание. — Ты уже дал нам всё самое крутое. А этот мотель… да мне плевать на матрас и на пружины. Главное, что мы тут вдвоем, на свои честно заработанные, и никто нам мозг не выносит. Сонджун смотрел на него пару секунд, а потом его лицо окончательно разгладилось. Он вытащил руку из-под головы и крепко сгреб Кюджина в охапку вместе с его коконом из одеяла, прижимая к себе. — Ладно, — сдался он, утыкаясь носом ему куда-то в макушку. — Уговорил. Но пружина мне в бок всё равно тычет, имей в виду. Кюджин тихо рассмеялся ему в шею, перекидывая ногу через его бедро прямо поверх одеяла, устраиваясь поудобнее. — Потерпи, герой. Завтра подстелю тебе под бок твой любимый свитер, он мягкий. Спи давай, трудоголик мой.

***

🎶 Boom — WEARETHEGOOD Мяч с глухим, тяжелым стуком ударился об асфальт, который на калифорнийской жаре стал совсем раскаленным и будто немного мягким. Сонджун пару раз лениво стукнул им о землю, перекидывая из руки в руку, чтобы привыкнуть к весу и этой шершавой, наждачной поверхности. Площадка на Венис-Бич гудела своей привычной суматохой. С океана вроде и тянуло прохладным бризом, но этот запах намертво перебивался приторным, тяжелым духом фритюра — прямо через сетку кортов вовсю жарили чуррос и эти их знаменитые воронкообразные торты «Funnel Cakes». Вокруг творился обычный хаос: чайки орали как резаные, сражаясь за остатки еды, скейтеры с грохотом прыгали по бетону неподалеку, а местные парни под кольцом лениво переругивались, сбиваясь в команды и деля площадки. Сонджун замер чуть в стороне от трехсекундной зоны. Черная майка в рубчик уже насквозь промокла и плотно облепила торс, подчеркивая каждое движение, а длинные завязки на его широких серых шортах с рваным краем болтались туда-сюда при каждом ударе мяча. Он поправил на переносице свои узкие спортивные очки, пряча глаза от слепящего солнца. Какой-то здоровый лоб в сером худи влез прямо перед ним, полностью перекрыв обзор на кольцо, но ему было вообще фиолетово. Он просто стоял, чувствуя, как пот стекает по спине, и ловил этот уличный ритм города ангелов. — Эй, Кан Сонджун! — громко крикнули с бровки. Кюджин устроился на невысоком бетонном парапете, закинув ногу на ногу, и вовсю крутил телефоном, снимая всё подряд: качающиеся пальмы, раскрашенные граффити стены и, конечно, самого Сонджуна. В своей белоснежной майке с глубокими вырезами, открывающими плечи, и коротких белых шортах-карго он смотрелся на фоне этой пестрой и шумной толпы как чистый лист. На ногах — высокие белые носки и те самые массивные кроссовки на футуристичной подошве. Точно такие же сейчас скрипели об асфальт у Сонджуна — их единственная (хотя нет)парная шмотка, над которой они долго смеялись, когда покупали в первый же день приезда. Он чуть сдвинул свои черные очки на кончик носа, чтобы хоть что-то разобрать на экране под прямыми лучами. — Если ты сейчас просто тупо кинешь пас, я это сразу удалю! — крикнул он, не опуская мобильник. — Давай, сделай красиво! Я тут зря, что ли, на жаре жарюсь? Сонджун усмехнулся, поймал мяч обеими руками и наконец обернулся к нему, сверкнув стеклами очков. — Снимай внимательно, Пак. Дублей не будет. Он резко сорвался с места, обрулил парня в худи, сделал два широких, пружинистых шага и с размаху вколотил мяч в кольцо. Сетка звонко дернулась, а кто-то из местных парней даже одобрительно свистнул вслед. Он приземлился на полусогнутые, вытер мокрый лоб тыльной стороной ладони и неспешно зашагал к краю площадки. — Ну что, снял? — он остановился рядом, тяжело и часто дыша, и бесцеремонно потянулся рукой к чистому краю белой майки Кюджина, явно собираясь вытереть об нее лицо. — Эй, эй, руки убери, у тебя своя есть! — возмутился тот, со смехом отпихивая его горячие и потные ладони, но камеру так и не выключил, продолжая снимать его в упор. — Снял, конечно. Выложу и подпишу: «Мой личный архитектор всё еще может забросить сверху». Сонджун фыркнул, забрал у него его черные очки и нацепил их прямо поверх своих спортивных. Вид получился максимально нелепый и дебильный. — Дай глянуть, — он нагнулся к самому экрану, упершись руками прямо в голые коленки своего парня. От Кюджина пахло солнцезащитным кремом и почему-то сахарной пудрой — видимо, пока Сонджун бегал, тот уже успел перехватить чуррос у лоточника. — Ты мне свет загораживаешь, — проворчал он, но послушно ткнул пальцем в экран, запуская повтор видео. — Нормально, — вынес вердикт Джун. Он вернул очки, зацепив их дужкой за воротник его белой майки, и несильно щелкнул его по кончику носа. — А теперь дуй за ледяной водой, Спилберг. У меня во рту всё пересохло от этого вашего Лос-Анджелеса. Кюджин спрыгнул с парапета, поправил свои шорты и побрел в сторону палаток с напитками, быстро сливаясь с толпой на набережной. Сонджун остался стоять у края площадки, пытаясь перевести дух. Не успел он даже воротником майки пот со лба стереть, как услышал совсем рядом женский смех. К нему подрулили две девушки. Типичные жительницы Венис-Бич — очень загорелые, с мощными, подкачанными фигурами, в обтягивающих велосипедках и коротких топах. Одна из них, игриво покручивая на указательном пальце ключи от машины, окинула его очень откровенным взглядом. — Hey, — улыбнулась она, нарочно растягивая гласные. — We’ve been watching you play. You’re really hot. (Эй. Мы тут смотрели, как ты играешь. Ты очень горячий.) Сонджун даже глазом не моргнул, только поправил очки на переносице. За годы в Сеуле он привык и не к такому вниманию, так что сохранял полную невозмутимость. — Thanks, — коротко и вежливо ответил он, уже собираясь отвернуться обратно к площадке. Но девушки, судя по всему, отступать не планировали. Вторая шагнула чуть ближе, поправляя выгоревшие на солнце волосы: — Are you from around here? Want to hang out later? (Ты местный? Не хочешь потусить вместе попозже?) И ровно в этот момент из толпы вынырнул Кюджин. В руках он держал две запотевшие пластиковые бутылки с водой, причем одну уже успел открыть и как раз жадно отхлебывал на ходу. Он замер, растерянно хлопая глазами из-под вайфареров, не сразу поняв, что тут за подкаты к его парню происходят прямо посреди белого дня. Сонджун тут же расплылся в такой довольной и мягкой улыбке, какой этих девушек точно не баловал. Он сделал широкий шаг навстречу, абсолютно буднично закинул тяжелую и влажную руку на плечо Кюджина, притягивая его к своему потному боку. — Sorry, girls, — он кивнул на Кюджина, и его голос прозвучал так естественно, будто он говорил это по нескольку раз в день. — I’m taken. This is my husband. (Извините, девочки. Я занят. Это мой муж.) Кюджин, у которого во рту как раз было полно ледяной воды, издал какой-то невнятный булькающий звук и конкретно так поперхнулся. Он согнулся пополам, закашлявшись до слез, и чудом удержал обе бутылки, не выронив их на асфальт. Девушки удивленно переглянулись, а потом их лица одновременно расплылись в широченных улыбках. — Oh my god, wait, really?! — пискнула та, что была с ключами, прижимая ладонь к груди. — You guys are so cute! Have a good day! (О боже, подожди, серьезно?! Вы такие милые! Хорошего дня!) Они помахали им на прощание и пошли дальше по набережной, что-то весело обсуждая и оглядываясь назад. Сонджун стоял и с легкой усмешкой заботливо хлопал всё еще красного Кюджина по спине. Когда тот наконец смог нормально вдохнуть, он вытер мокрый подбородок ладонью, посмотрел на него снизу вверх и хрипло выдавил: — Husband?.. Ты сейчас серьезно? Джун спокойно забрал у него из рук вторую бутылку, открутил крышку и сделал жадный, долгий глоток. Капля воды сбежала по его подбородку прямо на шею. — А что не так-то? — он невинно пожал плечами, вытирая губы. — Кольца носим? Носим. Хату общую снимаем? Снимаем. Для американцев мы вполне себе married. Кюджин шмыгнул носом, всё еще пытаясь прийти в себя после того, как вода попала не в то горло. — Предупреждать надо, Кан Сонджун. Я чуть не склеил ласты от неожиданности прямо здесь. Сонджун тихо рассмеялся, наклонился и, вообще не обращая внимания на снующую мимо толпу скейтеров и туристов, коротко, но очень тепло и собственнически поцеловал его в мокрые от воды губы. — В следующий раз просто кивай и делай лицо попроще, — шепнул он прямо ему в губы. — Всё, пошли в тень, а то я сейчас реально здесь зажарюсь до хрустящей корочки.

***

Такси плавно притормозило у высокого бордюра где-то в самом сердце Беверли-Хиллз. Водитель, не оборачиваясь, тихо пожелал хорошего вечера, и Сонджун, коротко кивнув ему в зеркало заднего вида, первым толкнул тяжелую дверцу машины. Улица встретила их мягким, светом фонарей, а воздух уже приятно остыл после дневного пекла, пропитавшись запахом свежеполитого асфальта, дорогих сигар и женского парфюма. Прямо у входа дежурил парковщик в белоснежных перчатках, принимая ключи у владельца какого-то винтажного кабриолета, а сквозь огромные тонированные окна ресторана проглядывал зал: приглушенный теплый свет, тяжелые хрустальные люстры, идеально накрахмаленные скатерти и живая музыка, едва слышно доносившаяся откуда-то из глубины. Кюджин вылез следом, машинально поправил воротник своей легкой светлой рубашки и вдруг замер на тротуаре как вкопанный. Он посмотрел на строгую, до ужаса минималистичную вывеску, потом на швейцара, который выглядел солиднее любого министра, и наконец перевел круглые глаза на Сонджуна. Тот стоял рядом, совершенно невозмутимо поправляя манжеты своей темной рубашки, которую он расстегнул на пару верхних пуговиц, обнажая шею. Дорогие брюки, волосы уложены волосок к волоску — сейчас он выглядел так, будто вообще всю жизнь только и делал, что ходил по таким местам, а не вчера грыз жирные куриные крылышки, вытирая руки о бумажные салфетки над пластиковым подносом в придорожной забегаловке. (хотя так и есть по сути). — Сонджун… ты серьезно? — Кюджин недоверчиво ткнул пальцем в сторону входа, не решаясь сделать и шага. — Мы реально идем туда? Прямо сейчас? — Угу, — тот спокойно перехватил его под локоть, направляя к массивным дверям. — Столик на восемь. Кюджин почти уперся ногами в асфальт, понизив голос до возмущенного шепота: — Ты с ума сошел? Кан Сонджун, это же мишленовский ресторан! Ты видел, какие там тачки у входа? На какие шиши мы туда идем? У нас бюджет по минутам расписан, мы вчера мелочь в прачечной выскребали из карманов. Сонджун даже шага не замедлил, таща за собой упирающегося парня. Он только спрятал в уголках губ ту самую легкую, бесящую усмешку, которую Кюджин знал слишком хорошо. — Да не паникуй ты, Пак. Просто расслабься, сегодня у нас приятный вечер. Считай, заслужили. — Приятный вечер по цене нашей месячной ипотеки в Сеуле?! — продолжал закипать Кюджин, косясь на проходящую мимо пожилую пару в бриллиантах. — Откуда заначка, признавайся? Ты что, тайно продал акции своего деда или почку в ломбард заложил, пока я спал? Швейцар уже почтительно распахнул перед ними тяжелую стеклянную дверь, обдав их приятной прохладой кондиционера и ароматом свежих лилий. Сонджун наклонился к самому уху Кюджина, почти касаясь его губами. — У каждого мужчины должны быть свои методы, — проговорил он своим самым низким, вкрадчивым голосом, от которого у того по спине пробежал табун мурашек. Сонджун по-хозяйски положил ладонь ему на поясницу, мягко, но уверенно проталкивая его в роскошный холл. — Просто выдохни, убери это лицо и выбери в меню самый большой стейк, какой найдешь. Я плачу. Кюджин наконец перестал брыкаться, позволяя вести себя к стойке хостес, но всё равно мстительно ткнул Сонджуна локтем под дых. — Ах вот оно что… — проворчал он себе под нос, оглядывая свой наряд. — Так вот почему ты над душой стоял целый час и заставил меня эту рубашку гладить! Еще и угрожал, что мои любимые шорты в окно выкинешь, если я их надену. — Твои шорты нанесли бы непоправимую травму психике местного сомелье, — невозмутимо отозвался Сонджун, не глядя на него и называя свое имя девушке за стойкой. Он мельком скользнул взглядом по шее и ключицам Кюджина, которые так удачно открывал вырез рубашки. — К тому же, в таком виде ты мне нравишься намного больше. Девушка-хостес профессионально улыбнулась и подхватила два тяжелых меню в кожаных переплетах, а Кюджин только закатил глаза, чувствуя, как уши моментально вспыхнули. Спорить с этим самоуверенным типом было бесполезно — оставалось только идти следом в зал и надеяться, что завтра им не придется отрабатывать этот ужин, моя гору посуды на кухне. Столик им достался в самом тихом и уютном углу, подальше от основного прохода, за большой кадкой с каким-то экзотическим растением, чьи листья мягко подрагивали от потоков воздуха. На белоснежной скатерти, которая казалась слишком чистой для этого мира, мерцала крошечная свеча в стеклянном стаканчике, отражаясь в хрустале бокалов так ярко, что резало глаза. Официант, который двигался бесшумно, как ниндзя, только что оставил им бутылку красного сухого, ловко ее откупорил и растворился в полумраке зала. Кюджин сидел, настороженно листая страницы меню. — Сонджун, тут нет цен. Вообще ни одной цифры, только названия на французском, — он оторвал взгляд от плотной бумаги и посмотрел на парня напротив. — Знаешь, что это значит? Это значит, что один только этот салат с креветками тут стоит как крыло от «Боинга». Мы точно отсюда живыми выйдем? Сонджун сидел, лениво откинувшись на спинку мягкого кресла. В этом пафосном месте он выглядел до неприличия расслабленным и в своей тарелке. Забрав меню из рук Кюджина, он отложил его в сторону и взял бутылку за тяжелое темное горлышко. Черный браслет на его запястье чуть сполз вниз, когда он аккуратно наполнил бокал Кюджина. Темно-рубиновая жидкость красиво плеснулась о тонкие стеклышки. Кюджин следил за каждым его мимолетным движением. Он посмотрел на свечу, на безупречную укладку, на его расстегнутый воротник, на эту дорогую бутылку… и подозрительно сощурился, подаваясь вперед. — Кан Сонджун… — он уперся локтями в стол и перешел на заговорщицкий шепот. — Ты мне предложение, что ли, тут решил сделать? Рука парня с бутылкой на секунду замерла. Он медленно поставил ее на стол, поднял глаза на него и вдруг тихо, по-настоящему глубоко рассмеялся. Это был не тот вежливый смешок для официантов, а искренний смех, от которого на его щеках всегда появлялись эти едва заметные ямочки. — Пак, у тебя в этой Калифорнии совсем память отшибло от жары? — он поднял левую руку и легонько постучал указательным пальцем по ободку из белого золота на своем безымянном пальце. — Я уже это сделал. Или ты хочешь, чтобы я прямо сейчас рухнул на колено посреди ковра и заставил вон того пианиста играть марш Мендельсона? Кюджин фыркнул, пряча улыбку за бокалом вина. — Ну а что я должен был подумать? Ресторан крутой, свечи, ты в рубашке такой весь из себя важный, вино подливаешь с лицом, будто мы контракт на миллиард подписываем. Я уже начал нащупывать под столом бархатную коробочку. Думал, вдруг решил обновить клятвы. Американский вайб, романтика, все дела. — Коробочки нет, забудь, — Сонджун сделал небольшой глоток, не сводя с него теплого, чуть насмешливого взгляда. — Просто расслабься. Мы пять лет пахали как проклятые, света белого не видели. И я подумал, что в наш первый нормальный отпуск мы можем позволить себе хотя бы раз поесть из фарфора, а не жевать масляные бургеры из картонки на ходу. Кюджин отпил вина. Оно было потрясающим — терпким, густым, совсем не похожим на ту бурду, которую они иногда покупали по акции в круглосуточном магазине у дома в Сеуле. — Ладно, мистер Кан, убедил. Звучит логично, — он облизал губы и наконец расслабился в кресле, признавая, что вайб тут и правда чертовски крутой. — Но если в конце принесут счет, на который нам не хватит всех наших почек, я отдам твою первую. Ты здоровее, на стройке вон какие плечи накачал, за тебя больше дадут. Сонджун усмехнулся, подпирая голову рукой и просто любуясь тем, как мягкий свет свечи ложится на лицо Кюджина. — Договорились. А пока выбирай стейк. Самый большой. Я же обещал. Второй бокал вина окончательно выключил у Кюджина режим тревоги. Он перестал коситься на цены (которых всё равно не было) и на соседей, расслабил плечи и просто начал ловить момент. В голове приятно зашумело. В зале негромко играл джаз (Duke Ellington — «In a Sentimental Mood), пахло жареным мясом и каким-то очень дорогим мужским одеколоном от своего парня напротив, а мягкий свет делал всё вокруг чертовски уютным. Сонджун молчал, лениво крутя бокал за тонкую ножку и разглядывая Кюджина сквозь приглушенный свет. Тот подхватил свой бокал, но пить не спешил. Он нарочно медленно, не сводя с Джуна потемневшего взгляда, провел кончиком языка по тонкой кромке стекла, собирая невидимую каплю рубиновой жидкости. Сонджун чуть сдвинул брови, наблюдая за этим маневром. Взгляд его стал тяжелым. Кюджин, по-прежнему глядя ему прямо в глаза, сделал глоток. Медленно, смакуя, подержал вино во рту, а когда сглотнул, его кадык отчетливо дернулся. Он чуть приоткрыл рот, ловя воздух, и кончиком языка снова мазнул по нижней губе, слизывая остатки вина. Нагло, откровенно, без всякого стеснения. Сонджун шумно втянул воздух носом. Его ладонь, лежащая на скатерти, сжалась в кулак, и костяшки на пальцах заметно побелели, но он не отвел взгляда. Наоборот, он медленно поднес свой бокал к губам, продолжая этот немой поединок. Он сделал глоток, не отрываясь от глаз него, и в этом жесте было столько невысказанного обладания, что воздух между ними, казалось, начал вибрировать. В этот момент Кюджин чуть сполз пониже в своем мягком кресле. Прямо под длинной, свисающей до самого ковра скатертью, он незаметно скинул левый лофер. В одной ноге он осторожно нащупал ногу Сонджуна. Провел ступней по щиколотке, медленно поднимаясь выше по икре и чувствуя плотную, качественную ткань его брюк. Сонджун чуть замедлил глоток, но пить не перестал, только стрельнул в него потемневшим, предупреждающим взглядом поверх прозрачной кромки бокала. Но Кюджину этого было мало. Вино добавило смелости и какой-то наглой игривости, и он скользнул ногой еще выше, уверенно перебрался через колено и провел ступней по внутренней стороне бедра, подбираясь к самому чувствительному месту. Кадык Сонджуна ощутимо дрогнул — он тяжело и громко сглотнул вино. Бокал с тихим стуком опустился на скатерть. Он чуть сдвинул челюсть, явно собираясь что-то предпринять под столом, но тут, как назло, прямо из полумрака вынырнул их официант с блокнотом. — Are you ready to order, gentlemen? (Вы готовы сделать заказ, джентльмены?) — вежливо осведомился он, склонив голову в идеальном поклоне. Кюджин даже глазом не моргнул. Он оперся подбородком на сплетенные пальцы, посмотрел на официанта и выдал самую невинную и светлую улыбку, на которую был способен. — Yes, please. I'll have the ribeye, medium rare, — проговорил он своим самым бархатным и спокойным голосом. А под столом его нога в этот же миг нагло и сильно прижалась к паху Сонджуна, дразняще потираясь через брюки. Сонджун резко, но почти бесшумно втянул воздух носом. Спина у него моментально стала прямой как палка, а пальцы правой руки так вцепились в край стола, что костяшки побелели. Официант что-то быстро черкнул и повернулся к Сонджуну: — And for you, sir? (А вам, сэр?) Сонджун смотрел в упор на Кюджина. Тот невинно хлопал ресницами и попивал свое вино с таким видом, будто они тут просто обсуждают погоду. — I'll have the same, — голос Сонджуна сел и прозвучал подозрительно хрипло, почти срываясь. Он на секунду откашлялся. — And… some ice water. Please. (Мне то же самое. И… ледяной воды. Пожалуйста). Официант учтиво кивнул и так же тихо растворился в темноте зала. Как только он отошел на безопасное расстояние, Он молниеносно нырнул рукой под стол и мертвой хваткой перехватил щиколотку Кюджина, пресекая все его наглые маневры. — Пак Кюджин, — негромко, с реальной угрозой в голосе процедил он, наклоняясь к нему почти вплотную. — Ты сейчас реально доиграешься. Мы, блять, в очень приличном заведении. Тот тихонько прыснул, ни капли не испугавшись, и даже нагло попытался покачать ногой в его железном захвате. — А что такого? — он хитро прищурился, глядя ему прямо в глаза. — У каждого мужчины должны быть свои методы. Ты же сам так сказал, когда мы сюда заходили. Просто наслаждайся вечером, дорогой. Сонджун тяжело и рвано выдохнул, и тот почувствовал, как его пальцы на ноге сжались еще сильнее. — Ешь свой стейк быстро, как только его принесут, — предупредил он, не выпуская его ногу ни на секунду. — Потому что десерт мы будем есть уже в отеле. И я тебе обещаю, Пак, матрас там сегодня будет скрипеть ну очень громко. Стейк они в себя буквально закинули, даже не разбирая вкуса того самого «мишленовского» мяса. Сонджун бросил на стол пачку купюр, даже не дождавшись чека, и, сжав локоть Кюджина, почти бегом вывел его из притихшего зала. На улице ночной воздух Беверли-Хиллз ударил в лицо, но внутри у обоих полыхало так, что этого было мало. 🎶 Sam Tinnesz ft. Yacht Money — Play With Fire Они ворвались в холл отеля. Сонджун на ходу нажал кнопку вызова, нервно постукивая пальцами по бедру. Когда двери лифта разъехались, внутри, к счастью, никого не оказалось. Двери едва успели сомкнуться. Бац. Он не выдержал первым. Он сорвался, хватая Кюджина за воротник светлой рубашки и с глухим, костяным стуком впечатывая его спиной в холодную зеркальную стену. По зеркалу пошли пятна от их горячего дыхания.Он впился в его губы — жестко, жадно, до крови прокусывая нижнюю губу. Кюджин рвано застонал прямо ему в рот, его руки вцепились в плечи, сминая дорогую ткань темной рубашки. Лифт дернулся и пополз вверх, а они уже не могли оторваться, сплетаясь языками так, будто это их последний глоток воздуха. Дзинь. Бац. Пятый этаж. Двери разъезжаются. В лифт заходит пожилая пара — мужчина в пиджаке и дама с крошечной собачкой. Парни стоят в разных углах. Сонджун, чье лицо за секунду стало каменным, медленно поправляет манжету, хотя пальцы у него заметно подрагивают. Кюджин опустил голову, делая вид, что страшно увлечен разглядыванием носков своих лоферов. Оба молчат, но в зеркале видно, как у Кюджина горят щеки, а Сонджун едва заметно, одними уголками губ, давит шальную, победную улыбку, которую пытается скрыть за ладонью, якобы потирая подбородок. Собачка подозрительно тявкает в сторону, чувствуя его бешено колотящееся сердце. Дзинь. Пара выходит на восьмом. Двери смыкаются. Бац. Сонджун делает резкий шаг, настигая Кюджина у панели управления. Он разворачивает его спиной, вжимая лицом в зеркало. Одной рукой он фиксирует обе руки парня над его головой, а вторую грубо, по-хозяйски закидывает назад, забираясь под ремень брюк. Он с силой сжимает его задницу, сминая кожу и ткань, толкаясь пахом в его бедро. — Сон…джун… — всхлипывает Кюджин, его щека прижата к стеклу, а по телу идет крупная дрожь. Сонджун кусает его за шею, прямо над воротником, оставляя яркую метку, и Кюджин стонет — громко, на весь лифт, не в силах больше сдерживаться. Дзинь. Десятый этаж. Бац. Двери открываются. Стоит парень из рум-сервиса с тележкой, на которой звенят пустые тарелки. Сонджун стоит, прислонившись плечом к стене, и с самым серьезным видом листает пустой экран заблокированного телефона. Кюджин стоит рядом, сложив руки на груди, пытаясь унять дрожь в коленях. Он закусывает губу, чтобы не рассмеяться от нелепости ситуации, и эта его «спрятанная» улыбка выглядит до чертиков вызывающе. Парень с тележкой заходит, и в лифте становится тесно. Пахнет жареной едой и их зашкаливающим возбуждением. Кюджин видит в отражении, как тот бросает на него быстрый, горячий взгляд, от которого внизу живота всё скручивается. Двери снова закрываются. Они одни. Осталось пару этажей. Бац. Кюджин не дает Сонджуну опомниться. Теперь инициативу перехватывает он. Он разворачивается, прижимается к нему всем телом и, глядя прямо в глаза, опускает руку вниз. Его пальцы находят пуговицу на брюках, ловко расстегивают её и ныряют под ткань. Он обхватывает его член, горячего и пульсирующего, и начинает двигать рукой — быстро, уверенно, зная каждое уязвимое место. Сонджун со стоном роняет голову назад, затылок бьется о зеркало. Его пальцы судорожно вцепляются в волосы Кюджина, сжимая их почти до боли. Он задыхается, его выдержка летит к чертям, и он уже не пытается строить из себя приличного человека. Дзинь. Бац. Нужный этаж. Двери открываются, и они буквально вываливаются в тихий, пахнущий дорогим ковролином коридор. Сонджун на ходу застегивает ремень, его рубашка наполовину выбилась из брюк, а волосы Кюджина стоят дыбом. Он железной хваткой перехватывает запястье Кюджина и тащит его к номеру, едва не сбивая декоративную вазу в коридоре. Карточка-ключ дрожит в его пальцах, он никак не может попасть в прорезь, матерясь под нос, а Кюджин стоит за спиной, тяжело дыша и глядя на его широкую спину с шальной улыбкой, которую больше не нужно прятать. Замок пискнул, и Сонджун плечом вышиб дверь, буквально втаскивая Кюджина внутрь. Он не стал возиться с замком — просто пнул створку пяткой, и та захлопнулась с таким грохотом, что в коридоре наверняка кто-то вздрогнул. Пластиковая карточка-ключ, которую он так и не донес до слота, выскользнула из его пальцев и бесшумно утонула в густом ворсе ковра. До кровати было всего ничего, но Сонджун не собирался ждать. У него напрочь сорвало тормоза после того, что Кюджин вытворял в лифте. В номере стоял тяжелый полированный стол — массивный, из темного дерева. Бац. Сонджун впечатал Кюджина спиной в стену рядом с этим столом, а в следующую секунду обхватил его под бедра и одним рывком усадил на столешницу. Кюджин глухо охнул, когда его задница коснулась прохладного дерева, и инстинктивно широко раздвинул ноги. Сонджун мгновенно вклинился между ними, вжимаясь своим до боли твердым пахом так плотно, что между их телами не осталось даже воздуха. В темноте номера, подсвеченного только огнями Беверли-Хиллз из окна, послышался резкий звук рвущейся ткани — Сонджун не стал возиться с мелкими пуговицами рубашки Кюджина. Он просто рванул ее в стороны, обнажая плечи и горячую, влажную от пота грудь. — Сонджун… — голос Кюджина сорвался на сиплый выдох, который тут же перешел в надрывный, бесстыдный стон. Сонджун не церемонился. Он припал к его груди, жадно, почти грубо захватывая губами левый сосок. Он всосал его, жестко оттягивая и проходясь по чувствительной вершине кончиком языка, пока Кюджин не начал мелко дрожать под ним. Он резко выгнулся дугой, затылок глухо ударился о стол, а пальцы судорожно впились в волосы Сонджуна, окончательно разрушая его идеальную укладку. В комнате стоял тяжелый запах их возбуждения, перемешанный с ароматом дорогого вина и соленого пота. Сонджун переключился на другой сосок, безжалостно прикусывая его зубами — не больно, но на грани, — и тут же зализывая укус горячим языком. От этого Кюджина прошило током. — Боги, Сонджун… — проскулил Кюджин, до белых костяшек сжимая пряди на затылке архитектора и притягивая его лицо еще ближе к себе. — Еще… давай еще… Сонджун в ответ только глухо, утробно зарычал прямо ему в кожу. Его огромные ладони скользнули по внутренней стороне бедер, до синяков сминая податливую плоть. Он продолжал изводить его грудь и шею, оставляя везде яркие, багровые метки, которые завтра придется прятать под высоким воротом. Возбуждение было таким плотным, что у обоих начало темнеть перед глазами. Сонджун начал жестко и ритмично втираться в Кюджина прямо через ткань их брюк. Тяжелый стол жалобно заскрипел под их общим весом, двигаясь по ковролину, но им было плевать. Сонджуну сейчас не нужен был комфорт или мягкие простыни — ему нужен был этот твердый стол, этот рваный, влажный звук поцелуев, сдавленные стоны Кюджина, который плавился в его руках, и эта срывающая крышу, абсолютная потребность друг в друге прямо здесь и сейчас. Он нащупал ремень на брюках Кюджина, пальцы работали быстро и грубо, пока рот спускался всё ниже, обжигая дыханием живот и заставляя того захлебываться собственными стонами в этой душной, полутемной комнате. Сонджун не стал возиться с пряжкой — он просто рванул ремень так, что металл жалобно звякнул, и одним резким движением сдернул брюки Кюджина вниз вместе с бельем, оставляя их валяться бесполезным комом у ножек стола. Тот остался в одной расстегнутой, свисающей с плеч рубашке, абсолютно открытый под этим тяжелым, потемневшим взглядом. — Сонджун-а… —он попытался вдохнуть, но он не дал ему опомниться. Он перехватил его под колени и одним мощным движением закинул стройные ноги себе на плечи. Кюджин вцепился пальцами в край стола, чувствуя, как дерево впивается в ладони, а Сонджун, оказавшись вплотную к его паху, навис сверху всей своей массой. Он начал с бедер. Припал к нежной коже на внутренней стороне бедра, прямо у самого сгиба, и начал буквально всасывать ее, оставляя глубокие, горячие засосы. Кюджин шумно задышал, запрокидывая голову, его пальцы на столе побелели от напряжения. Каждый влажный звук, каждый мазок горячего языка заставлял его бедра мелко дрожать. Сонджун поднимался выше, покрывая поцелуями низ живота. Он действовал медленно и жадно, втягивая кожу, покусывая и тут же зализывая. Кюджин чувствовал каждое движение этого горячего рта, и внизу живота всё окончательно скрутило тугим узлом. Его возбуждение, уже ничем не скрытое, пульсировало так сильно, что на нежной коже выступили капельки превака. — Ты глянь, — прохрипел Джун, отрываясь от его живота лишь на секунду. Его голос был настолько низким и сорванным, что вибрировал где-то в грудной клетке Кюджина. Снова приник к нему, на этот раз целуя самый верх бедер, там, где кожа была особенно чувствительной. Он втягивал ее так сильно, что тот чувствовал, как внутри всё плавится. Бугорок возбуждения дергался при каждом прикосновении, а когда он намеренно мазнул по нему горячим дыханием, Кюджин просто перестал соображать, где он находится. — Ммх.Сонджун, я сейчас… я не выдержу… — он задыхался, ноги на плечах судорожно сжались, притягивая его еще ближе. Сонджун поднял голову. Его глаза блестели голодным блеском, а губы были влажными и припухшими. Он медленно провел ладонями по всей длине ног парня, от щиколоток до бедер, а потом резко подался вперед, вжимаясь своим раскаленным пахом прямо в его дрожащую плоть. Стол под ними снова протестующе скрипнул, двигаясь по ковру, но этот звук только добавил огня. Он перехватил одну ногу Кю, прижимая ее к своей груди, и начал медленно расстегивать собственные брюки, не сводя с него тяжелого, обещающего взгляда. Одежда летела на пол по пути от стола беспорядочными кучами. Рубашка Сонджуна зацепилась за край тумбы, ремни со звоном ударились о паркет, брюки Кюджина остались валяться вывернутыми штанинами где-то на дорогом ковре. Сонджун не стал нежничать — он просто перехватил его за талию и буквально дотащил до огромного панорамного окна во всю стену, за которым внизу неоновым крошевом рассыпался ночной город. Он развернул его спиной к себе и с силой толкнул вперед. Бац. Стекло было толстым и обжигающе ледяным. Кюджин рвано охнул, когда его разгоряченная грудь, живот и щека впечатались в эту холодную гладь. От его дыхания на стекле мгновенно расплылось мутное пятно. Но секундой позже всё вышибло из головы: Сонджун сзади был просто обжигающим. Он навалился сверху, притираясь потным торсом к лопаткам Кюджина, и вошел — резко, до самого упора, без единого предупреждения. Из Кюджина выбило весь воздух. Никакой прелюдии, только грубый, животный ритм. Каждый мощный толчок отдавался гулким, влажным шлепком кожи о кожу, и его буквально впечатывало в стекло. Его ладони беспомощно скользили по ледяной поверхности, оставляя мокрые следы, пока он пытался найти хоть какую-то опору. — Сонджун… Аах… помедленней… — он задыхался, его колени предательски подкашивались, а перед глазами всё плыло. Пальцы скользили по стеклу вниз, пытаясь найти хоть какую-то опору. — Сбавь..сбавь ..обороты… — Хрена с два я сбавлю — хрипло, со свистом выдохнул тот. Его пальцы впились в бедра так жестко, что там стопудово останутся багровые отпечатки. Толчок. — Ты сам…этого хотел…нарывался… Думал, я железный? Он перехватил его за талию, приподнимая и насаживая его на себя еще глубже, до предела. Кюджин запрокинул голову, ударяясь затылком о плечо, и выдал такой протяжный, сорванный стон, что он эхом отлетел от стен номера. — Мм? Нравится? — прорычал он прямо в мокрое ухо, не сбавляя темпа и вбиваясь всё яростнее. — Ну? Нравится, когда я так тебя… в стекло вминаю? Отвечай мне, сука! — Да… боже, да! — закричал Кюджин, окончательно теряя контроль и размазывая пот по окну. — Еще! Не смей… не смей останавливаться! Просто… Еще.. Сонджун видел в темном отражении окна только искаженное от кайфа лицо парня на фоне огней эстакад. Он одной рукой грубо схватил его за подбородок, заставляя смотреть на самого себя. Еще один толчок — такой сильный, что Кюджин лбом стукнулся о стекло. — Смотри, Пак, глаза открой и смотри, — он тяжело дышал, его пот капал на спину парня. — Смотри туда. Никто… блять… ни один урод в этом гребаном городе так тебя не трахнет. Слышишь? — Слышу… только ты… — Кюджин сбился на скулеж, когда тот попал прямо в ту самую точку. Его ноги окончательно подогнулись, но Джун мертвой хваткой удержал его за тазовые кости, продолжая вбиваться в него с грязным, рваным звуком. Ритм стал бешеным. Джун больно укусил его за плечо, почти до крови, и Кюджин от этой вспышки боли и удовольствия просто перестал соображать. Стеклянная стена вибрировала под их весом, а в тишине номера стоял только звук их тел, влажных ударов и хриплого мата Сонджуна. — Скажи, чей ты? — парень рванул его на себя, заставляя прогнуться в пояснице еще сильнее. — Ну! — Твой… аах, только твой! Глубже, Сонджун, пожалуйста! Сонджун глухо выматерился — его выдержка окончательно сгорела. Он ускорился до предела, вжимая того в стекло так, что казалось, оно сейчас лопнет и они оба вылетят к чертям на этот сверкающий асфальт. — Мой… — на выдохе прохрипел он, впиваясь пальцами в живот парнишки. — Только… мой. Сонджун не дал ему даже секунды, чтобы сползти по стеклу и отдышаться. Кюджин всё еще мелко дрожал, прижимаясь лбом к холодной поверхности, а ноги его были как ватные, но тот уже разворачивал его к себе, не давая прийти в чувство. Он подхватил его под бедра, заставляя обхватить свои бедра ногами, и в пару широких шагов преодолел расстояние до кровати. Они рухнули на матрас с глухим звуком, и пружины отозвались громким скрипом. — С-стой. — выдохнул Кю, пытаясь глотнуть воздуха. — Сонджун, я всё… я не вывезу… — Вывезешь. Я еще не закончил с тобой, — прохрипел тот, нависая сверху. Его волосы окончательно спутались, на шее горели свежие царапины, а взгляд был совершенно безумным. Он перехватил запястья и одним рывком закинул его руки за голову, намертво прижимая их к подушке своей широкой ладонью. Вторая рука тем временем грубо пошла вниз, сминая кожу на животе и бедрах. Он не стал ждать — просто вошел снова, на одном длинном, мощном выдохе, заполняя его до самого предела. — Аах, Джун! — Кюджин выгнулся дугой, и в этот раз стон был почти болезненным. — Сбавь… сбавь темп, ты меня… ты слишком глубоко… — Мм? А по глазам вижу, что хочешь именно так, — тот задал новый ритм, еще более тяжелый и грязный, чем у окна. — Не ври мне. Не сейчас. Матрас под ними начал ходить ходуном. Каждый толчок был четким, влажным и заставлял кровать биться изголовьем о стену. Стук-стук-стук. Сонджун наклонился ниже, кусая за ключицу, а потом за сосок, заставляя того захлебываться словами и стонами. — На меня, — рыкнул он, перехватывая его подбородок и заставляя открыть глаза. — В глаза смотри, сука. Нравится же, когда я так? Когда я тебя буквально насквозь пробиваю, а? — Да… — Кюджин зажмурился на секунду, его лицо исказилось от невыносимого кайфа. — Да, Сонджун-а… толкайся сильнее… Сонджун перешел на рваный, грязный шепот, выплескивая всё, что копилось в нем за эти дни в дороге. Он вбивался в него с такой силой, что тот при каждом ударе чуть подлетал на подушках, а его затылок вминался в матрас. Воздуха в комнате не хватало, пот катился градом, делая их тела скользкими, почти неразделимыми. — Ты такой. — выдохнул ускоряясь до предела. — С ума меня сведешь… Мой маленький художник… Он выпустил руки и позволил ему вцепиться себе в плечи. Кюджин тут же впился ногтями в его лопатки, оставляя длинные красные полосы, и начал толкаться навстречу, ловя каждый удар поясницей. Скрип кровати стал невыносимым, заглушая даже шум кондиционера. — Сонджун… я сейчас… я всё! — он закричал, срывая голос, когда он перехватил его ноги, задирая их почти к самой голове и вкладывая в последние толчки всю свою ярость. — Подожди! Сейчас! — сорвался на хриплый голос, когда его накрыло окончательно. Кюджин выкрикнул его имя, содрогаясь всем телом, его пальцы судорожно сжались на спине любимого. В номере наконец наступила тишина, прерываемая только их общим, рваным дыханием и тихим поскрипыванием успокаивающегося матраса. Сонджун обессиленно рухнул сверху, придавливая своим тяжелым, мокрым телом, и уткнулся лбом в его плечо, пытаясь просто не потерять сознание от этого передоза эмоций.

***

Утро в номере. Кюджин попытался хотя бы на сантиметр сдвинуть ногу под одеялом и тут же выдал такой хриплый, жалобный звук, что сам себя испугался. Болело вообще всё: поясницу ломило так, будто по ней ночью полночи прыгал стадо слонов, мышцы бедер горели, а шею неприятно пощипывало от свежего укуса. Даже пальцы рук ныли — Кюджин вспомнил, как отчаянно он вчера вцеплялся в ледяное стекло окна и как сильно сжимал подушки на этой скрипучей кровати. Он лежал на животе, почти полностью закинув ногу на Сонджуна и уткнувшись носом в его голую, горячую грудь. Под щекой ровно, как метроном, билось чужое но родное сердце. Тяжелая ладонь Сонджуна по-хозяйски лежала на его пояснице, накрывая собой едва ли не половину спины. Кюджин с трудом сглотнул, чувствуя, что в горле пересохло до состояния пустыни, и едва слышно просипел: — С… Сонджун-а… Грудь под ним дрогнула. Сонджун, оказывается, уже давно не спал — он просто лежал в тишине, глядя в потолок. Его рука медленно поползла вниз, мягко, но с ощутимым нажимом разминая ноющие мышцы на пояснице парня. — Мм? — голос был совсем севшим, низким и каким-то пугающе до дури довольным. Он зарылся носом в растрепанные, пахнущие отельным шампунем волосы парня. — Я тебя ненавижу… — пробормотал Кю, даже не пытаясь поднять голову. Сил не было даже на то, чтобы веки разлепить. — Я ног не чувствую. Если у нас сегодня были планы куда-то идти… забудь. Вызывай мне сразу службу эвакуации. Сонджун тихо, утробно рассмеялся. Вибрация от этого смеха прошла через всё тело Кюджина. — Вчера у окна ты пел совсем другие песни. — Вчера у окна у меня выбило пробки в мозгу, — ворчал Кюджин, жмурясь от боли в спине. — Боже… да, вот тут нажми… сильнее… о-о-ох, не убирай руку. Сонджун хмыкнул, продолжая лениво массировать его поясницу. Одеяло немного сползло, и в ярком свете, пробивающемся сквозь жалюзи, стали видны темные пятна в виде пальцев на бедрах Кюджина — четкие следы вчерашней железной хватки Сонджуна. Он скользнул по ним взглядом, и в глазах мелькнуло какое-то темное, дикое удовлетворение. Собственник чертов. Кюджин чуть приподнялся на локтях, превозмогая ломоту, и посмотрел на его лицо. Тот выглядел расслабленным, но в уголках глаз затаилось какое-то напряжение. Кюджин прищурился, глядя на то, как тот непроизвольно облизнул сухие губы. — Честно скажи, — тихо спросил он, вглядываясь в его глаза. — Ты ведь сейчас хочешь закурить? Прямо очень сильно, да? Сонджун замер. Его пальцы на спине на секунду остановились. Он криво ухмыльнулся и посмотрел в сторону окна, где за стеклом шумел город. — Конечно, хочу. После такой-то ночи… Считай, это инстинкт. Но я бросил. Ты же знаешь. — Из-за меня ведь, да? — Кюджин сочувственно коснулся его подбородка, чувствуя колючую утреннюю щетину. — Помнишь, как я ворчал, что от твоих рубашек вечно несет табаком? Тот перехватил его ладонь, прижал к своим губам и коротко поцеловал костяшки пальцев. — Не «из-за тебя», Пак. Ради тебя. Это разные вещи. Не хочу, чтобы ты морщился каждый раз, когда я тебя целую. Кюджин закусил губу, чувствуя, как внутри разливается какое-то дурацкое тепло, которое было сильнее любой боли в мышцах. Он снова уткнулся лбом в его плечо. — Спи давай, мученик, — Сонджун натянул смятое одеяло повыше, укрывая их обоих с головой. — Никуда мы не пойдем. Отменяем всё. Закажем завтрак прямо сюда, в кровать. Будешь валяться, пока снова не научишься ходить. — Мгм… Стейк закажи… — сонно пробормотал Кюджин. — Тот самый, из ресторана… Мне нужны силы. — Стейк на завтрак? Ты с ума сошел? — Сонджун снова рассмеялся, обнимая его крепче и укладываясь поудобнее. — Желудок свой пожалей. — Ты мне вчера чуть таз не вывернул, а теперь за желудок переживаешь? — парировал тот, уже окончательно отключаясь. — Заказывай стейк и молчи… Сонджун только беззвучно покачал головой. Он прижал его к себе так плотно, что они стали одним целым под этим тяжелым одеялом. Торопиться было некуда. Весь мир подождет, пока его художник снова не придет в норму.

***

Белый прокатный «Форд» — обычная простая тачка, вся в мелких сколах от камней, каких полно в аэропортах, — с громким хрустом гравия замер на пыльной обочине. Вокруг, куда ни глянь, одна сухая калифорнийская пустошь: желтая, растрескавшаяся земля, колючки, застрявшие в заборе, и горы вдалеке, дрожащие от жары. Солнце уже сползало за хребет, заливая всё вокруг густым оранжевым светом, а тени стали длинными и темными. В салоне воняло нагретым пластиком, старой пылью из кондиционера и тем самым приторным кокосовым ароматизатором, который они купили на заправке. Пассажир выбрался наружу, невольно кряхтя — после вчерашней ночи всё тело ныло так, будто его полночи били. Он поправил светло-голубую шапку, которая вечно лезла на затылок (она его бесила, но второй твердил, что с белой футболкой смотрится стильно), и сразу полез за телефоном. — Свет просто нереальный, — пробормотал он, осторожно обходя какую-то сухую колючку. — Джун-а, Встань у капота быстро. Хочу нормальный кадр, пока солнце совсем не село. Водитель захлопнул дверь с дешевым жестяным звуком. В обычной серой футболке, которая уже заметно прилипла к спине, и кепке козырьком назад он выглядел подозрительно бодрым для пяти часов за рулем. Позерство у него было в крови. Вместо того чтобы просто встать ровно, он принял дурацкую позу: упер руки в бока, выкатил локти, отклячил зад и вытянул губу трубочкой, состроив максимально идиотское лицо. (и не скажешь, что ещё вчера в отеле он вбивал его под собой так, что тот едва дышал). — Ну ты можешь хоть раз не кривляться? — проворчал тот, что с телефоном, щурясь от ярких бликов на стекле. Пальцы искали фокус, но губы уже сами разъезжались в улыбке. — Я стою идеально, — заявил Джун, еще сильнее выпячивая локти и меняя позу на еще более нелепую. — Это высокая мода, ты ничего не понимаешь. Снимай, пока я добрый. Второй не выдержал и фыркнул, едва не выронив мобильник. Сделал пару смазанных кадров этого цирка и со смехом опустил руку. — Придурок, — беззлобно кинул он, качая головой и вытирая глаза. Он отвернулся от машины и просто уставился вдаль, где дорога уходила в закат. Теплый вечерний ветер обдувал лицо. В этот момент он выглядел как герой кино: солнце золотило профиль, подсвечивало растрепанные волосы под шапкой. Он на секунду реально забыл, что на него смотрят. Джун перестал кривляться мгновенно. Очень медленно, чтобы не спугнуть момент, он достал свой мобильник. Один тихий щелчок, почти не слышный из-за ветра. На экране остался его художник — настоящий, сонный, весь в жидком золотом свете на фоне гор. Он посмотрел на фото, и в груди что-то сладко екнуло. — Ты меня сейчас сфоткал? — обернулся тот, что в шапке. — Компромат собираю, — привычно соврал он, пряча телефон в карман. Подошел ближе, засунул руки в карманы и тоже уставился на горы, чувствуя плечом тепло его тела. — Ладно, погнали. А то я сейчас руль грызть начну от голода. Надо найти ту забегаловку, про которую парень на заправке говорил.

***

Они свернули с шумной набережной в один из переулков, где в тени домов уже было прохладно. Тут было не так людно, и пахло не фритюром, а свежим кофе из открытых дверей крошечных кофеен. Сонджун шел чуть впереди, поправляя кепку, когда до них донеслись звуки музыки. 🎶 PREP — Cheapest Flight На углу, прямо на тротуаре, устроилась какая-то местная группа. Ударник в панаме лениво постукивал по тарелкам, а парень с гитарой, зажмурившись, выводил эту самую, тягучую и расслабленную мелодию. Звук был живой, немного «грязный» из-за старых колонок, но от этого еще более настоящий. Кюджин замер. Он вытащил один наушник из уха — тот, в котором играла их музыка, — и прислушался к тому, что происходило на улице. Его лицо моментально разгладилось. Он начал тихонько притоптывать ногой в массивном белом кроссовке по щербатому асфальту, ловя ритм. Сонджун обернулся, собираясь спросить что-то про кофе, но слова застряли у него в горле. Он просто встал и уперся плечом в стену дома, покрытую старыми граффити, засунув руки в карманы брюк. И поплыл. Кюджин был сейчас… нереальный. Он чуть прикрыл глаза от удовольствия, подставляя лицо теплым лучам, которые еще пробивались между крышами. Ветер трепал его челку под синей шапкой. Он начал медленно, плавно покачивать головой, полностью растворяясь в этом звуке. Одна его рука машинально нащупала телефон в кармане, но он его не достал — просто сжал, чувствуя, как музыка проходит через всё тело. На его лице появилась эта улыбка. Не та, которую он выдавал для фоток, а самая честная, домашняя, от которой у Сонджуна всегда внутри всё переворачивалось. В этот момент Кюджин на секунду открыл глаза и посмотрел прямо на него. В этом взгляде было столько спокойствия, столько чистого кайфа и… любви, что у Сонджуна напрочь выбило все мысли про сметы, долги и перелеты. Он смотрел на то, как он кайфует от какой-то уличной группы в этой пыльной дыре, и понимал, что всё, что он делал эти пять лет, — всё было не зря. Просто чтобы этот парень мог так улыбаться, стоя на углу улицы. Джун даже не заметил, как сам начал улыбаться — редкой, глупой и абсолютно счастливой улыбкой, которую берег только для одного человека. Он стоял, смотрел на Кюджина, и чувствовал, что весь этот мир, все эти пальмы, горы и океан впереди — они сейчас существуют только для того, чтобы этот момент длился как можно дольше. Он просто плыл от этого вида, от этой музыки и от осознания того, что Пак Кюджин — весь его. Песня закончилась на длинной, вибрирующей ноте гитары. Кюджин выдохнул, улыбнулся музыкантам и наконец полностью повернулся к Сонджуну. Тот не шевельнулся, продолжая смотреть на него всё тем же взглядом. Кюджин дернул плечом, шагнул ближе и, не глядя, нащупал руку Сонджуна в кармане брюк , сплетая их пальцы вместе. — Пошлии? — негромко спросил он. Сонджун только кивнул, сильнее сжимая его теплую ладонь. И они пошли дальше, к океану, а мелодия «Cheapest Flight» еще долго звучала у них в головах, становясь саундтреком их последнего дня в Городе Ангелов. 🎶 Sign Of The Times- Harry Styles Доски старого пирса глухо и жалобно поскрипывали под кроссовками. Здесь, на самом краю, пахло жестко: гнилыми водорослями, ржавым железом мокнущих опор и солью. Внизу тяжело ворочалась темная, маслянистая вода, блестя от неоновых огней аттракционов позади. Кюджин облокотился на перила, чувствуя ладонями шероховатость и влажность старого, просоленного дерева. Он медленно вел телефоном вдоль горизонта, стараясь держать руку ровно. Ветер здесь был холодный, пробирал до костей. За спиной послышались шаги — он узнавал эту походку даже с закрытыми глазами. Он обернулся вполоборота, и в глаза ударило низкое закатное солнце. Прищурился, глядя на подошедшего пристально. Тихий звук камеры. Сонджун стоял в паре шагов, медленно опуская телефон. — Опять исподтишка снимаешь? — Кюджин спрятал свой мобильник в карман, чувствуя, как от ветра слезятся глаза. — Свет удачный, — просто ответил тот, вставая рядом. Они стояли почти плечом к плечу, опираясь на занозистые перила. Шум парка доносился лишь глухим гулом, будто через вату. Слышно было только, как вода с силой бьется об опоры пирса далеко внизу. — Завтра рейс, — негромко сказал Кю. — Снова этот ад с вещами. Придется твои пластинки как-то втискивать между моими красками и холстами. Я не знаю, как мы это всё довезем, чтобы не раздавить. Джун хмыкнул, глядя на горизонт: — Впихнем. Купим еще сумку на пересадке, делов то. Пластинки — это святое, а твои краски — тем более. К тому же… — он помолчал, ковыряя ногтем шершавое дерево, и вдруг серьезно посмотрел на него. — Шутки шутками, а я ведь обязательно сделаю тебе нормальное предложение, когда вернемся. По-настоящему. Чтобы ты не в пыльном магазине или на обочине это услышал. И поверь, это будет настолько неожиданно, что ты даже пикнуть не успеешь. Так что не расслабляйся раньше времени. Тот на секунду замер, уставившись на него, и почувствовал, как к горлу подступает ком, а щеки предательски начали гореть на холоду. Хотел что-то съязвить, но слова застряли. Он просто смотрел на профиль второго, и внутри стало так тепло, как не грел ни один закат. — Раньше я люто ненавидел возвращаться в Сеул, — негромко продолжил Джун. — Как только колеса касались полосы, у меня внутри всё колом вставало, дышать было трудно. Там всегда ждал отец, сметы, суды… Казалось, что я просто чей-то чужой проект, а не человек. Кюджин повернулся к нему полностью, забив на холод. — А сейчас? — А сейчас я просто хочу в наш дом. Бросить ключи на ту тумбочку у двери, которая вечно шатается и которую я всё обещаю починить. Хочу проснуться от твоего запаха, твоего растворителя и увидеть свои чертежи рядом с твоими кистями. Я понял, что мне больше не надо бежать. Всё, что мне нужно, уже стоит рядом со мной. Кюджин придвинулся вплотную и молча прижался своим плечом к его плечу. Просто и надежно. — Мы через столько всего прошли вместе, — голос прозвучал совсем глухо из-за ветра. — Те дни в больнице, твои срывы, наши долги, которые никогда не кончались… Я иногда сам не верю, что мы всё это вывезли и не сломались. Что мы стоим сейчас здесь. — У нас просто не было выбора, Пак, — Сонджун накрыл его ладонь своей — большой и теплой. — Поодиночке мы бы давно разлетелись на куски. Они снова замолчали. Кюджин чуть отстранился и замер. Второй полностью растворился в моменте. Стоял у перил, закрыв глаза, и глубоко вдыхал соленый воздух. Подставил лицо последним лучам, которые уже почти не грели. Ветер окончательно спутал его волосы, и без своего вечного контроля он выглядел просто уставшим парнем, который наконец-то добрался до финиша. Кюджин осторожно вытащил телефон. Одно мягкое нажатие. Кадр, в котором было всё: соль на коже, океан, пластинки, шатающаяся тумбочка и то самое неожиданное обещание. Это было их последнее фото в Лос-Анджелесе. Самое честное.

***

Ползунок яркости на экране медленно полз влево, пока тени на фотке не стали глубокими и мягкими. Экран телефона — единственное яркое пятно в этом полутемном номере. Старый кондёр на стене тарахтел. От этого звука в голове всё немного гудело, но Сонджун не обращал внимания. Он сидел, привалившись спиной к жесткой спинке кровати. На нем была та самая черная майка в рубчик, которая уже немного растянулась на его широких плечах. Он сосредоточенно листал галерею, выстраивая будущий пост. У него на эту инстаграмную эстетику был реальный пунктик: всё должно сочетаться, горизонт ровный, цвета — в одной тональности. Он всегда сам вел профили им обоим, потому что, если дать волю Кюджину, тот просто вывалит в сеть десять смазанных, кривых фоток с подписью «было круто». Кюджин висел на нем сбоку, как большая и очень сонная коала. Он навалился всем весом, устроив тяжелую голову на плече, и тихо, себе под нос, мычал какую-то мелодию из тех, что крутят в кофейнях Лос-Анджелеса. От него пахло солнцем, пылью дорог и шампунем. — Если ты еще убавишь яркость, там вообще ничего не будет видно, — пробормотал он, прервав мычание. Он сонно моргал, глядя в экран. — Мы там как два привидения. — Это называется эстетика, Пак, — спокойно ответил Сонджун. Он двумя пальцами приблизил кусок неба на фотке. — И я убираю этот мусорный бак из кадра. Он мне всю композицию портит. Кюджин тихо фыркнул ему прямо в шею, обжигая кожу горячим дыханием. Он лениво повернул голову и вдруг, без всякого повода, несильно прикусил зубами напряженную мышцу на плече любимого — чуть выше, на внутренней стороне плеча, где под кожей темнели три маленькие татуировки. Первые две были старыми, почти привычными глазу, а третью Джун набил позже — как и обещал. Координаты того самого отеля, где они однажды наконец всё поняли. Сонджун даже не вздрогнул. Только тяжело выдохнул через нос, не отрываясь от редактирования. — Ты меня грызешь от скуки или сожрать хочешь? — буднично спросил он, накладывая легкое зерно на фотографию с пирса. — Доставку принесут через десять минут. Потерпи. — Просто так, — Кюджин отпустил его плечо, оставив там влажный след, и потерся об это место носом. — Ты слишком занудный. Сидишь тут, пиксели двигаешь с таким лицом, будто чертеж небоскреба сдаешь. О, стой! Верни! Он резко ткнул пальцем в экран, попав прямо в ту самую фотку с обочины, где Сонджун стоял в дурацкой позе, выпятив локти. — Эту ставим первой, — заявил Кюджин. — Ни за что, — Сонджун невозмутимо нажал на значок корзины. — Это позорит меня как взрослого мужика. — Эй! Верни шедевр! — Кюджин дернулся, пытаясь выхватить телефон. Сонджун ловко переложил мобильник в другую руку, подальше от него, а ладонью свободной руки мягко, но уверенно толкнул его в лоб, задвигая его обратно себе за плечо. — Успокойся а. Будет нормальная карусель, а не сборник твоих всратых мемов. Лежи и пой дальше, не мешай. — Ну ладно, — как-то слишком покладисто выдохнул Кюджин. — Не буду мешать. Он медленно отлип от его плеча, но вместо того чтобы уползти на свою сторону, плавно сполз ниже, под одеяло. Сонджун даже не посмотрел вниз — он слишком увлеченно вытягивал тени на фотке. Его большой палец методично двигал ползунок контрастности. Кюджин устроился прямо между его раздвинутых ног. Макушка щекотала тому живот. Пальцы художника, привыкшие к тонким деталям, почти невесомо скользили по краю резинки широких домашних штанов. Он чуть оттянул мягкую ткань вниз. Сонджун шумно втянул воздух носом. Его палец, зависший над экраном, мелко задрожал, но он из чистого упрямства продолжил смотреть в телефон, делая вид, что он всё еще занят цветокоррекцией. — Ты работай-работай, я не отвлекаю, — горячим шепотом донеслось откуда-то снизу. Кюджин осторожно высвободил его дружка из-под тесной ткани. Он был уже твердым — просто от того, что Кюджин весь вечер терся о его бок. Он подался вперед и медленно, дразняще провел своей щекой по горячей плоти, чувствуя кожей весь этот жар. Кадык Сонджуна дернулся. Он попытался перелистнуть фотку, но палец просто бессмысленно мазнул по стеклу, оставляя след. Кюджин приоткрыл рот и самым кончиком языка коснулся верхушки, пробуя на вкус ту самую капельку, что уже выступила. Тот издал какой-то рваный звук и затылком впечатался в жесткое изголовье кровати. Но не успел он податься навстречу, как Кюджин отстранился с тихим влажным чмоком. — Эй, — он поднял взгляд снизу вверх. В тусклом свете мобильника его глаза блестели откровенным вызовом. — Я же сказал — не отвлекайся. Смотри в экран, Сонджун-а. А то укушу. Сонджун глухо выматерился сквозь зубы. Телефон в его руке уже заметно дрожал. Он честно попытался сосредоточиться на «зернистости» кадра, но в этот момент Кюджин накрыл его губами — глубоко, сразу заглатывая почти наполовину. Сонджуна прошило током от копчика до затылка. Кюджин начал двигаться. Медленно, с оттяжкой, намеренно смакуя каждое движение. В полумраке номера, перебивая шум кондёра, теперь слышались только эти откровенные, хлюпающие звуки и тяжелое, хриплое дыхание Эстетика. Кюджин одной рукой помогал себе у основания, а другой сжал бедро любимого так сильно, что костяшки на пальцах побелели. Выдержка Джуна треснула. Телефон полетел куда-то на одеяло, светясь в темноте забытым экраном. Он резко подался вперед, зарываясь пальцами в растрепанные волосы Кюджина. Он сжал ладонь на его затылке, почти грубо фиксируя голову, и сам начал задавать быстрый ритм. — Блять, Пак… — сорванным шепотом простонал он, запрокидывая голову. — Ты просто невозможный… Кюджин в ответ только издал невнятный звук, продолжая работать губами и языком еще активнее. Он чувствовал, как тот под ним дрожит, как напрягается каждый мускул его пресса. Сонджун уже не просто принимал это — он доминировал, толкаясь навстречу, заставляя его глотать до самого предела. Влажные звуки стали громче, ритм — грязнее. Он тяжело дышал, его пальцы до боли впивались в корни волос, направляя его. Он до белых костяшек вцепился в волосы на затылке Кю, выгибаясь на кровати так, что матрас под ним жалобно стонал. Перед глазами всё плыло, а внизу живота пульсировал раскаленный свинец. Он чувствовал, как жадно и глубоко тот принимает его, не оставляя себе ни шанса на вдох. — Боже… сосешь ты, конечно, просто отменно… — прохрипел он, срываясь на низкий, животный рык. Кюджин задыхался. Член упирался ему прямо в глотку, вызывая судорожные спазмы, но он не отстранялся, наоборот — насаживался еще яростнее, до слез в глазах. Когда Джун, не выдержав этого напора, сам чуть подался вперед, Кюджин резко вытолкнул его из себя. Он тут же зашелся в тяжелом, надрывном кашле, согнувшись пополам. Приходя в себя, он вытирал выступившие слезы тыльной стороной ладони, а по подбородку тянулась тонкая нитка слюны. — Ты чего… аккуратнее, — выдохнул Джун, пытаясь восстановить дыхание и глядя на него потемневшим взглядом. Кюджин поднял голову, припухшие губы блестели, а в глазах плясали черти. Он хрипло, сорванным голосом выдавил: — Просто… практика была хорошая. Помнишь тот день рождения в старшем классе? Комната, приглушенный звук и ты… такой «грозный» со своим «делай, что велят»? Сонджун на пару секунд завис. Он смотрел на него, переваривая услышанное, пока в мозгу медленно не сложились детали: шумная вечеринка, дешевый виски и он сам — заносчивый ублюдок, который решил показать свою власть над тихим парнем. — Бля… — он резко выдохнул, и его лицо на мгновение перекосилось, будто он лимон съел. — Че вспомнил-то сейчас? Кюджин, я тогда был таким конченым мудаком, просто слов нет. Реально… не вспоминай об этом, я до сих пор хочу себе за это втащить. Кюджин только тихо, как-то по-доброму хмыкнул, хотя его всё еще немного поколачивало от возбуждения. Он не стал ничего отвечать, просто посмотрел на него — уже не на того школьного булли, а на своего мужчину, который сейчас плавился от одного его взгляда. Без лишних слов он снова подался вперед, обхватывая губами головку и глядя ему прямо в глаза, будто насмехаясь над его раскаянием.

***

Утро началось не с будильника, а с того, что Сонджун сослепу смахнул телефон с тумбочки, и тот с грохотом приземлился на паркет. В номере было душно — кондёр за ночь окончательно сдался и теперь просто издавал предсмертные хрипы. Кюджин зарылся лицом в подушку, пытаясь спрятаться от яркого калифорнийского солнца, которое нагло пробивалось сквозь щель в шторах. — Вставай, художник, — прохрипел Сонджун, потирая заспанное лицо. — У нас вылет через пять часов, а мы еще даже чемоданы не открывали. Кюджин в ответ только что-то невнятно промычал. Он попытался вытянуть руку, чтобы нащупать одеяло, и в этот момент Сонджун замер. На бледном предплечье Кюджина, прямо над сгибом локтя, алело несколько ярких, припухших пятен. — Это еще что такое? — он мгновенно переключился из режима «сонный зомби» в режим «паника». Он перехватил руку Кюджина, бесцеремонно вытягивая его из-под одеяла. — Пак, посмотри на это. Тебя что, клопы в этом клоповнике покусали? Или это аллергия на тот вчерашний стейк? Кюджин наконец соизволил приоткрыть один глаз, щурясь от света. — Отвали, Сонджун-а… — он попытался забрать руку, но тот держал крепко, внимательно рассматривая точки. — Это просто мошка какая-то, наверное, на пирсе вчера. Не зудит даже. — «Мошка»? — Сонджун нахмурился, пододвигаясь ближе и чуть ли не обнюхивая эти покраснения. — А если это паук был? Местный какой-нибудь ядовитый? Ты посмотри, как раздуло. Давай, вставай, надо антисептик найти. Блять, нам только заражения крови перед перелетом не хватало. — Боже, какой ты тревожный, — Кюджин всё-таки сел, растрепанный и сонный, чувствуя, как затекла спина после вчерашнего. — Ничего у меня не раздуло. Просто пара укусов. Лучше помоги мне запихнуть твои пластинки в сумку, иначе мы точно опоздаем. Суета началась через десять минут. В номере воцарился контролируемый хаос. По полу летали скомканные футболки, чеки из магазинов, пустые бутылки из-под воды. Сонджун пытался составить из виниловых конвертов идеальный тетрис на дне чемодана, обкладывая их мягкими худи, чтобы не дай бог не треснули. — Если хоть одна поцарапается — я умру прямо в аэропорту, — бурчал он, пока Кюджин пытался закрыть свою сумку, буквально прыгая на ней верхом. — А если у меня рука отвалится от твоего «паука», ты тоже умрешь? — подколол его, затягивая молнию, которая шла по шву с диким скрипом. Сонджун оторвался от пластинок, бросил быстрый взгляд на руку Кюджина, которая то и дело мелькала перед глазами, и недовольно цыкнул. — Не смешно. Как прилетим — сразу к врачу. Или я сам тебя затащу. Кюджин только закатил глаза, но внутри было приятно. Эта будничная суета, ворчание Сонджуна из-за каждой мелочи и его дурацкое беспокойство из-за пары прыщиков на руке — это и был их настоящий дом, который они везли с собой обратно в Сеул. — Всё, обувайся, — скомандовал Сонджун, застегивая последний замок и вытирая пот со лба. — Такси будет через три минуты. Проверь, не забыл ли ты свои кисти в ванной. Если мы их оставим, я за ними не вернусь. — Уже проверил, командир, — Кюджин натянул кеды, наспех завязывая шнурки. — Погнали, пока я не передумал возвращаться. Аэропорт Лос-Анджелеса (LAX) встретил их привычным гулом, очередями и липкой духотой. Сонджун шел впереди, толкая перед собой тележку с тремя огромными чемоданами, и периодически оборачивался, чтобы проверить, не отстал ли Кюджин в этой толпе. Тот плелся следом, сонный, в своей неизменной кепке и с рюкзаком, набитым эскизами. Рука под рукавом толстовки всё еще немного ныла, и он машинально потирал те самые укусы. — Пак, ну-ка дай сюда, — Сонджун остановился прямо посреди потока людей, игнорируя недовольные вздохи прохожих. Он снова перехватил запястье Кюджина, бесцеремонно задирая рукав. — Чёрт, они потемнели. Точно тебе говорю, это был какой-то местный гад. Прилетим — я тебя в охапку и в клинику. — Да нормально всё, Сонджун-а, не зудит даже… — начал было Кюджин, но договорить не успел. Какой-то парень, явно сильно опаздывающий на рейс и не смотрящий по сторонам, на полной скорости влетел в Кюджина плечом. Удар был приличный — Кюджина качнуло, он зашипел от неожиданности, а его рюкзак соскользнул с плеча. Незнакомец даже не притормозил, лишь бросил через плечо что-то грубое на английском в духе: «Смотри, куда прешь, придурок». Вау-эффект случился в ту же секунду. Сонджун, который секунду назад ворчал про прыщи, среагировал быстрее, чем Кюджин успел моргнуть. Он не просто остановился. Он бросил ручку тележки и в один шаг перекрыл пространство между Кюджином и обидчиком. Он вырос перед тем парнем как бетонная стена, жестко схватив его за плечо и разворачивая к себе. В его взгляде мгновенно включился тот самый «режим зверя» из школьных времен — холодный, опасный и абсолютно беспощадный. — Hey, asshole. You have something to say to him? Say it to me. (Эй, мудак. Есть че ему сказать? Мне скажи), — голос прозвучал так низко и угрожающе, что пара человек рядом испуганно отшатнулись. Парень, который был чуть ли не на голову выше Кюджина, моментально сдулся под этим ледяным давлением. Он посмотрел на широкие плечи Сонджуна, на его перекошенное от ярости лицо и на то, как опасно побелели его костяшки. — Sorry, man… my bad… I’m in a hurry. (Прости, чувак… это моя вина … я спешу), — пробормотал он, заикаясь, и чуть ли не бегом пустился прочь, как только Сонджун разжал пальцы. Сонджун проводил его взглядом, тяжело дыша, а потом резко развернулся к Кюджину. Его руки всё еще подрагивали от адреналина, но взгляд тут же сменился на тревожный. Он обхватил его лицо ладонями, заставляя смотреть на себя. — Ты как? Он тебя сильно толкнул? Рука? Не ударился? — голос сорвался на быстрый, сбивчивый шепот. — Блять, Пак, я его сейчас догоню и… Кюджин смотрел на него снизу вверх, и внутри у него всё просто замерло. Это было то самое чувство из детства — когда ты знаешь, что за твоей спиной стоит кто-то, кто никогда не даст тебя в обиду. Сонджун мог быть невыносимым занудой, булли в прошлом или сумасшедшим архитектором, но в этот момент он был его личной крепостью. Самой надежной на свете. — Всё нормально, правда, — Кюджин мягко накрыл своими ладонями руки Сонджуна на своем лице. — Ты меня защитил. Опять. Сонджун выдохнул, прижимаясь своим лбом к его лбу прямо посреди шумного терминала. Ему было плевать на сотни людей вокруг. — Я всегда буду, — тихо, но твердо пообещал он. — Пошли. Нас ждет наш Сеул и та самая шатающаяся тумбочка. И кольцо. Помни, что я обещал. Кюджин улыбнулся, чувствуя себя абсолютно защищенным. Они пошли к стойке регистрации, и Сонджун всю дорогу до гейта не выпускал его руку, периодически поглаживая большим пальцем те самые покраснения, которые теперь казались Кюджину вообще мелочью. Ведь пока этот человек рядом, ему не страшен ни один паук в мире. Bonus scene Сеул встретил их прохладой и мелким дождем, который после калифорнийского пекла казался благословением. Когда дверь их лофта наконец захлопнулась, отсекая шум лифта и гул мегаполиса, оба синхронно выдохнули. Чемоданы остались стоять в прихожей — немые свидетели их долгого пути, набитые мятыми футболками и драгоценным винилом. Вечер прошел в полусонном тумане. Кюджин первым вылез из душа, расслабленный и пропахший своим любимым гелем с ароматом кедра и горького апельсина. Он натянул домашние штаны и одну из старых футболок Сонджуна — ту самую, растянутую, которая была ему великовата и уютно сползала с одного плеча. Сонджун вышел следом, обтирая мокрые волосы полотенцем. На нем были только серые тренировочные штаны, низко сидящие на бедрах. На его широких плечах еще блестели капли воды, а кожа раскраснелась от горячего пара. Он бросил взгляд на Кюджина, который уже устроился на диване, и его взгляд тут же зацепился за то самое предплечье. — Сядь нормально, — скомандовал он, подходя к шкафчику и доставая белую пластиковую аптечку. Он опустился на диван рядом, так близко, что Кюджин почувствовал исходящий от него жар. Открыл коробочку, сосредоточенно копаясь в пластырях и тюбиках. Его пальцы, огрубевшие от работы с макетами, действовали удивительно нежно. — Оно всё еще красное, — проворчал он, бережно перехватывая руку Кюджина. — Пока что просто обработаю антисептиком, но завтра — в клинику. Без разговоров. Я должен убедиться, что в тебе не зреет какой-нибудь калифорнийский мутант. Кюджин тихо хмыкнул, наблюдая, как Сонджун сосредоточенно дует на покрасневшую кожу, прежде чем коснуться её прохладной мазью. — Ты такой ворчун, Кан Сонджун. Это просто укусы. — Это «просто» может стоить тебе руки, если пойдет заражение, — отрезал Джун, заклеивая место укуса аккуратным пластырем с какой-то дурацкой уточкой (видимо, Кюджин подложил его в аптечку ради смеха). — Всё. Живи пока. Закончив «операцию», он отбросил аптечку на журнальный столик. Он потянул Кюджина за собой, заставляя его лечь. Через минуту они уже были надежно упакованы под общим мягким пледом. Кюджин привычно устроил голову на его плече, чувствуя, как его окутывает запах чистого тела, шампуня и того самого «семейного» уюта, который бывает только дома. Сонджун тут же наклонился и мягко прижался губами к его лбу, оставляя долгий, теплый поцелуй. — Мой маленький художник... — тихо прошептал он, и в этом голосе не осталось ни капли той жесткости, которую он показывал в аэропорту. Кюджин довольно зажмурился и нащупал пульт. — Чур, не жаловаться на сюжет, — предупредил он, нажимая на «play». На экране замелькали кадры их общей «зависимости» — дорамы «Двадцать пять, двадцать один» (Twenty-Five Twenty-One). Это была их традиция: смотреть её исключительно вместе, споря о поступках героев и иногда швыряясь друг в друга подушками из-за грустных моментов. Кюджин обожал эту атмосферу ретро и первой любви, а Сонджун... Сонджун просто обожал смотреть, как у Кю светятся глаза во время просмотра. В комнате было темно, только экран телевизора выхватывал из полумрака их переплетенные ноги и брошенные на пол пустые кружки из-под чая. Сонджун поглубже зарылся носом в волосы Кюджина, делая глубокий вдох. — Боже, как же я тебя обожаю, — выдохнул он, едва слышно, словно признаваясь в чем-то сокровенном самому себе. — Пахнешь домом. Наконец-то мы на своем месте. Кюджин ничего не ответил, только теснее прижался к его боку, переплетая свои пальцы с его рукой. Под тихие звуки корейского саундтрека и шум дождя за окном Сеул снова стал для них самым лучшим городом на земле. Потому что здесь, в этом лофте, на этой шатающейся тумбочке у двери лежали их ключи, а в этой постели — их общая жизнь. | P.S. Маленький хэдканон : Сонджун, несмотря на свою усталость, всё равно одной рукой придерживал плед, чтобы он не сползал с ног Кюджина, а Кюджин, увлекшись серией, незаметно для себя начал обводить пальцем контур шрама на ладони Джуна — их личный код спокойствия. 🎶 The Black Skirts — Everything