Романы, шампанское и белые ночи

Несомненно, это была она. На девушке было облегающее, слегка подчёркивающее её прекрасную фигуру платье цвета тёмной ночи, блестящие туфли на высоких каблуках, в руке на металлической цепочке болталась кожаная сумка, а медовые волосы были собраны в аккуратный пучок. При том, что на Хигучи практически не было макияжа: лишь немного румян и тушь. Ичиё заложила руки за спину и учтиво общалась с официантом. Затем обернулась и заметила Акутагаву, помахала ему рукой и улыбнулась. Акутагава от этого простого, вроде как искреннего жеста покраснел. В горле будто образовалась пустыня: жаркая, душная и колючая, скорее всего, за счёт кактусов. – Привет, Рюноскэ! – произнесла девушка. Акутагава сжал губы в линию и кивнул головой. – Привет, – через силу выдавил он. Хигучи улыбнулась шире. – Пойдём? – поинтересовалась она. Акутагава ещё раз кивнул и проследовал за ней, внутри сгорая от страха. Они сели за стол. Тут же к ним подошла молодая девушка с малиновыми волосами, собранными в две косы, и заколкой–цветком: судя по форме–официантка. – Здравствуйте! Что будете заказывать? – спросила она, держа наготове острый, хорошо наточенный карандаш и открытую записную книжку. Хигучи взяла со стола меню и начала диктовать интересующие её блюда. Акутагава вновь поправил галстук и постарался максимально нормальным тоном произнести несколько фраз: свой заказ. Наконец, завершив это трудное для социофоба дело шампанским, юноша смахнул горошинку холодного пота и в конце концов успокоился. Всё же, какая-то там девушка не должна смущать Рюноскэ Акутагаву, по крайней мере, так он надеялся. – Значит, вы владеете букинистическим магазином, так? – спросила девушка. – Верно, – холодный тон Акутагавы был ровным, как черта. – А я вот журналистка... – Хигучи подпёрла рукой щеку и задумчиво взглянула в окно. За стеклом догорал закат: солнечные лучи винного цвета тонули в городском шуме, растворялись в темнеющем небе, сливались с ним и сами становились едва ли не чёрными, словно приятная на ощупь ткань, из которой было сделано платье девушки. Несмотря на довольно позднее время для прогулки, улица наполнялась людьми: оно и понятно, как-никак Невский проспект находился совсем недалеко. Акутагава, украдкой поглядывая на Хигучи, и сам засмотрелся на вид: действительно, он был прекрасен. Вот уже последний луч света покинул небеса, и в городе, дружным хором, разом зажглись фонари. Их яркие, жёлтые, словно кошачьи, глаза внимательно изучали толпу, скользили по шершавому асфальту, отбрасывали причудливые блики. Акутагава не смог сдержать восхищённого вздоха: за три месяца жизни в городе он ни разу не выходил в центр гулять после четырёх часов дня. Хигучи взглянула на него и улыбнулась одним уголком губ. – Первый раз видишь сумерки здесь, Рюноскэ? – тепло поинтересовалась она. Акутагава заворожённо смотрел на небо. – Да. – Давно живёшь тут? – Четвёртый месяц, – короткие, чёткие , словно заученные наизусть ответы Акутагавы напоминали выстрелы пистолета. – Ого... А я вот третий. – пожала плечами Ичиё. – Ясно. Акутагава не слушал девушку. – А про что вы пишете? – подавив дискомфорт, обратился юноша, немного помолчав перед тем. – Я? Да про разное. Люди, события, места... Журналистика – это интересно. Но самое главное всё же люди. Они смеются, плачут, переступают закон, живут честно и наоборот... Это так нравится мне, – призналась Хигучи. Акутагава кивнул в ответ: книги про людские дела он любил больше всего. – Это правда. И знаете, Ичиё, я тоже иногда пишу, – и только теперь Акутагава понял, что ему действительно приятно говорить с этой девушкой.