cygnus

Из-под покрова тьмы ночной

Из чёрной ямы страшных мук

Благодарю я всех богов

За мой непокорённый дух

⚓

      В сердце Хонджуна без границ и краёв простиралась пустота. Жадная, она желала заполучить каждый кубический метр вакуума Вселенной себе — свободного от соглашений, альянсов и прочей грязи мира сего, мыслившей двухмерными, планетарными понятиями в космосе. Свободного — и принадлежащего, следовательно, самому себе, потому что он и был свободой, её предвестником… не глашатаем, слишком много благородства в этом слове, слишком много честности, и Хонджун был слегка далёк от этого.       Честный… ну, может быть, насколько пират мог бы быть честным.       А он был пиратом: бедствием и проклятьем, за которым космос погружался в хаос (как будто это не было его первородным состоянием), он бесстыдно переписывал правила под себя и жёг Галактику костром.       Он отучил себя мечтать малыми масштабами и размениваться тем, что у него уже было — постоянно жаждая большего: власти, кораблей, членов экипажа, космоса, чего угодно — под его присмотром, под его защитой. Сама Вселенная ведь не имела границ — всё, что оставалось в его голове, было лишь ограничением восприятия, установленным эволюцией и какими-то произвольными идеями о том, что можно, а что нельзя.       И, как и через любое другое правило, которое встречалось на его пути, он переступал через эти глупые человеческие границы, не задумываясь.       В какой-то момент это стало ощущаться не столько как жадность, сколько как… необходимость. Не столько как освобождение места в сердце для чего-то нового, сколько как заполнение пустоты, от которой Хонджун успел устать. Вопрос был лишь во времени, когда это распространится на более земные желания.

I.

      Космос начался для Хонджуна с болезненной хватки за руки и душного трюма. Не с северных сияний, которые обещал ему старший брат, не с расплывающихся в варпе звёзд — нет. С жёсткого удара под затылок, чтоб шевелился быстрее, и с полного ужаса взгляда матери. Ужаса — и безысходности, потому что вместе с этими людьми всегда приходят дюжины и дюжины головорезов всех мастей и пород, некоторые в разы крупнее их, людского народа. Что могла сделать маленькая женщина против полчища ублюдков, которых и прямой удар кинжалом в грудь навряд ли укокошит?       «Навряд ли». Хонджун наверняка знал. Пробовал. Получил за эту попытку сполна, да так, что за него теперь полагалась скидка в десять тысяч ятхарских реалов, потому что вид у него был нетоварный целый месяц, а некоторая целостность была нарушена. Клиенты не любили таких. Любили молодых человеческих особей — говорили, что потомки земли очень легко приспосабливаются и учатся, прекрасный материал для любого дела. Что же до неприятного «бонуса» в виде чрезмерного свободолюбия, выходившего на пик своего бурного проявления именно в этом возрасте… работорговцы с Сеньи славились тем, что ломали таких, как ветви об экзоскелет.       Хонджун помнил глаза своего брата, ушедшего несколькими годами до визита, чудом пробившегося в академию флота; от Хонджуна ждали что-то подобное, но молния два раза в одно место не бьёт, какая вероятность, что одной семье с окраины эпохи, так, у звёздных берегов рукава, повезёт дважды? Да нулевая. Да и Хонджун скорее себе кишки выпустит, чем присягнёт эпохе и этому поганому флагу. Родители сводили это к подростковому максимализму, дерьмовому характеру и юношеской наглости, сетовали на оценки — далеко не глупый же парень, мог бы стать таким же стратегом, как старший, но что-то пошло не так. Между ними был когда-то уговор, что космос они увидят вместе, в приключениях, в боях за сокровища… детские мечты, видимо, пора было повзрослеть — и Хонджун повзрослел.       Резко и жёстко, лицом о металлические плиты.       Помнил и удивление, когда они пересеклись впервые после — брат почти не узнал его, щурился на фигуру по ту сторону космопорта из стройных рядов отряда. Не окликнул — не мог, но взглядом провожал до самого выхода. Жёг спину через драный плащ. У него — чувство вины шириной со стену Слоуна, у Хонджуна — проклятая обида радиусом со сверхпустоту Эридана.       Больше они с тех пор не виделись, то ли нити судьбы вселенной миловали, то ли хён нарочито изо всех сил старался избегать.       То ли мёртв уже. Перед глазами остались мимолётно увиденные по телику в одном из баров кадры восстания в порте Нобиё, огонь, охвативший множество и множество станций, на планетах и на орбитах. Целая система полыхала от звезды до магнетопаузы.       Может, хён и выбрался. Может, нет.       Почему-то внутри Хонджуна была уже пустота. Такая, как в Эридане. Средство выживания в условиях, в которых выжить невозможно иначе.       В Сенье умели ломать людей ещё до того, как жизнь в оковах добьёт их морально, но четвёртый охранник его корпуса отшатнулся от перепачканного кровищей шестнадцатилетнего пацана — посмотрел ему в глаза. Хонджун ещё не скоро вспомнит, что тогда именно было — только спустя годы, и то не по своей воле, а в красочном кошмаре. Проснётся, задыхаясь, под охреневшим взглядом своего штурмана. Странное будет завершение их первой совместной ночи в каюте; цена за полное доверие, которым Хонджун так просто не разбрасывается, в ту ночь он выбрал отдать его своему старшему помощнику. Не то, чтобы у него был другой путь. Он мог смиренно опустить голову, потому что однажды он уже попытался спасти себя или хотя бы свою душу, и то, что произошло в ответ на него жалкие попытки, преследовало его в кошмарах. Мог попробовать ещё раз. Хонджун знал, что первый вариант будет предательством самому сердцу.       Осознание своего выбора было тяжёлым — но к тому времени он уже был далеко за пределами закона. Был линчевателем космоса, спасителем его свободы — тем, кто знал уже по собственному опыту, что иногда спасение означало выстрел между глаз.       Между этими двумя точками — безумно долгое скитание по рукавам галактики. Исстха, где он предал огню весь стан своих «господ». Якрут, в которой он выкрал какой-то ржавый куттер. Бета Маута… бета Маута отдавалась долгой нудящей скукой и немного — болью. Там куттер окончательно издох, оставив Хонджуна на отшибе системы возле мелкой колонии, которая напоминала его родной дом. Там тоже расцветали по ночам авроры. Оттуда тоже не было выхода.       Эта пауза была критически необходима. Может, просто так совпало — или всё-таки кто-то нагадал ему на звёздной пыли судьбу получше, чем всю жизнь перебиваться по мелочи после побега из рабства. Сенья не сломала ему хребет, но вот это всё грозилось. Он столько полз к своей наконец-то свободе, и в итоге свалился в самую глубокую могилу, которую только могло предложить космос. Это место стремительно приближалось к своему полному вымиранию.       Возможно, эта колония когда-то была прекрасна. Таким же прекрасным был и родной город Хонджуна до прихода Эпохи. Такими же прекрасными были и многие другие, прежде чем просвещение превратило их в мрачные пустыни, живущие за счёт долгов перед Ятхарой.       Какая… неприятная шутка. Он тоже умрёт здесь, как его маленький куттер — скорее всего, от скуки и непреодолимой скорби, которая жгла его сердце каждый раз, когда он смотрел вверх и видел, как огни расцветают на звёздном небе. Он… собирался сдаться — после того, как еле прорубил себе дорогу к звёздам, потому что вот это было самой ужасной пыткой. Хуже, чем остаться брошенным дома, потому что его брат получил то, чего хотел, но при этом фактически закрыл для него все возможные пути — удаче пришлось выбирать между ними двумя. Честно говоря, она выбрала верно.       Хуже, чем слишком тяжёлая работа для подростка. Хуже, чем мысли его смотрителей, которые решили, что если он уже по полной цене на рынке не пойдёт — не с телом, которое еле держится — то им сойдёт с рук всё, что они с ним сделают.       Под переливами магнитных полей Хонджун встретил свои семнадцать с половиной года. Конечно, это было не то сияние, которое было слушателем обещаний его старшего брата — пустых, как оказалось — но Хонджун всё равно демонстративно закрывал все дыры в палатке и сворачивался недовольным клубком в полной темноте, куда ни одного луча не доставало.       Это место несло нечто куда хуже, чем боль. Чёртову надежду.       Не просто в виде эха детских воспоминаний — но в виде людей, которые тоже не желали мириться. Которые видели, как он бежит, спасая свою жалкую жизнь — и решили, что тоже побегут.

«Хён!»

      — кричали тому, кто ничьим «хёном» не был.       Он вообще не стремился к дружелюбию. Тоже своего рода способ выжить; легко научиться бегло говорить на языке кулаков, когда ты находишься среди носителей. Его родной, человеческий, давно заржавел от отсутствия практики, и окрасился неприятным акцентом. И теперь он вторгнулся в давно установившийся в поселении покой и пугал обычных людей. Хотя… ему стоило догадаться, ни Юнхо, ни Минги обычными людьми не были. Обычные люди не жили вдали от маленького поселения, где их присутствие встречали с тревогой. Не прятались днём ​​— как будто само солнце могло их выдать с потрохами. Обычные люди также не пытались построить космический корабль из теплоизоляции, тракторных рам и двигателей ховербайков в свои шестнадцать лет, движимые лишь мечтой, которая выходила далеко за пределы того крошечного места, где им было суждено умереть.       По всей видимости, их привлёк куттер. Хонджун думал, что охладит их пыл, сказав, что это ржавое ведро уже не взлетит, но чудным образом именно это разожгло их ненасытный интерес. О чём тоже стоило бы догадаться, он же видел, как они запускали свои поделки в космос, роняли его раз за разом (не очень грациозно), каким-то образом оставались в живых, а затем повторяли это снова. Перед ним Минги воскресил небольшой байк ради эксперимента и катался на нём так умело, как будто родился за рулём.

«Открой, хён, это, блин, серьёзно!»

      — говорили ему за настойчивым стуком в дверь, отделявшую от мириад звёзд мир Хонджуна, который успел уменьшиться до размеров маленькой хижины в чужой колонии.       Серьёзно. Хонджун думал, что однажды ему придётся отдирать их изувеченные тела со скал после очередного неудачного эксперимента. Почему-то мысль о том, что они вот так позорно умрут и оставят его одного пугала больше, чем очередной дубль их бестолкового взаимодействия. Назойливые ребята — но зато у Хонджуна была постоянная причина для злорадства.

«Ага. Больно, блин! Гравитация — штука коварная!»

      — выпаливали быстро, хриплыми голосами — высокими, но не от тревоги или отчаяния, а от волнения.

«Слушай, Хонджуни-хён… мне кажется, мы поняли, в чём дело.»

      — гордо бормотали они. Хонджун, возможно, успел сам определить траекторию и угол, чтобы зацепиться за естественное ускорение, но проблема заключалась в непредсказуемости гравитационных колодцев.  Хаотичный разлёт астероидов, нависших над планетой и грозивших похоронить всех навсегда, тоже являл собой непреодолимое математике препятствие. Метафора могилы больше походила на мрачную реальность. Движение осколков нельзя было предсказать и спланировать. Он научился драться, как бешеное животное, чтобы его атаки всегда были неожиданные, но одно дело — швыряться чем попало и кусаться за конечности, и совсем другое — за секунду реагировать на что-то стремительно летящее в стекло корабля. Хонджун… был склонен замирать, когда ситуация выходила из-под контроля, а в этих астероидах не было ничего, что он мог бы проконтролировать.

«В смысле, какой нам нужен движок. К чёрту вычисления, нужны двигатели с хорошей управляемостью, чтобы проскользнуть через обломки астероидов. Не вальс, а фристайл.»

      — шептали ему на языке удивительного для таких условий опыта. Этим словам не нужна была идеальная точность, чтобы они звучали убедительно.       Так что, да — вопреки здравому смыслу и к своему некоторому огорчению, Хонджун сдавался своей надежде.

«Кто умеет танцевать?»

      Потом он бросил бутылку виски о борт корабля, окрестив его чёртовым монстром Франкенштейна, полупьяный полез в кабину — и понял, что здравый смысл — понятие устаревшее для того, чей мир давно сошёл с орбиты.

«Оба. Я. Но тебе нужен Минги».

      Он навис над единственным пилотским креслом, зажатый между люком и полусогнутым Юнхо, и чувствовал, как легко с его языка срываются команды.

«Просто пусти его за штурвал.»

«Эй!»

«…Увидишь, что он лучше большинства ваших космических путешественников.»

      Он наблюдал, как истончается перед ними астероидное поле до одной только пыли, и удивлялся, какой же неглубокой оказалась его могила.

⚓

      В сердце Хонджуна без границ и краёв простиралась пустота, и в движение её привела сила, превосходившая гравитацию.       Он не мог быть капитаном, не имея экипаж. Он был бы просто Ким Хонджуном, бунтарём, которому надоело, что над его головой висела вся эта неисследованная Вселенная, а ему нужно было подчиняться воображаемым линиям. Этого могло быть достаточно — но Хонджун научился не довольствоваться малым.       Поэтому Юнхо сделал его капитаном.       Прежде всего, до того, как кто-либо ещё поселился в стенах их космического корабля, он дал Хонджуну понять, что он — далеко не просто пыль в глазах бандитов с Сеньи. Капитан. Лидер. Товарищ? Юнхо умел напоминать людям, что они не одиноки. Поистине надёжный, как неумолимая физика небесных тел, поистине нежный — как знание, что мир движется рядом с тобой, всегда, каждую секунду твоего бодрствования.       Хонджун никогда не спрашивал, как Юнхо с такой лёгкостью определял их местоположение и направлял корабль в нужном направлении — просто доверял ему, и всегда оказывался там, где хотел.       Возможно, ему никогда не хватило бы одного только Юнхо, но Хонджун тщательно рассматривал всё, что попадало в его руки, — и в итоге получил открытие извне, в лице долговязого подростка с тем же огнём в глазах, — и открытие внутри себя.

II.

      Границы между доверием и товариществом размылись, сливаясь в калейдоскоп чувств. Жизнь на корабле «Кресент» должна был на чём-то основываться, и какое-то время она держалась на железной, почти отчаянной, хватке Хонджуна. Юнхо, может, и пригласил Хонджуна с ними, оставил ему место над собой — слова его одного было бы достаточно, чтобы это место осталось за ним навсегда. Но авторитет не мог существовать просто так, без доказательства — без заслуг. Эпоха так функционировала, нет? Как бумажное братство, бесформенное сообщество, где прошлое было бременем, а будущее — слабостью. Оно выжило, потому что честные люди долго не живут. Хонджун тоже выжил, но между ним и Эпохой была огромная разница.       Минги ставил его авторитет под сомнение; ожидаемо — Минги не последовал бы за кем-то, кто не оказался хотя бы равен ему. Может, пока рядом Юнхо, он и до края Вселенной готов добраться (говорят, там хорошие рестораны), но в некоторых вещах нужно было убедиться самому — как молодому волчонку, слишком уверенному в себе. Для него это был вопрос безопасности; где оставить своё лихое сердце, прежде чем он бросится навстречу очередной беде.       И Сан ставил; Хонджун тоже догадывался, что этим обернётся их знакомство. Сан поначалу был далёк от уверенного в себе пирата, казался всего лишь добродушным мальцом, застрявшим в бессмысленных сражениях. Форма местного ополченца болталась на его тонком теле, но он уже умел держать бластер и бросать гранаты — убивать, даже не моргнув глазом. Выживать, когда его жизнь отсчитывалась секунда за секундой. Для него это был вопрос чести; стоило ли всё это — корабль, экипаж, капитан — того, чтобы превратить себя в острый меч.       Юнхо никогда не ставил его авторитет под вопрос.       С ним все было по-другому, глубже, за рамками того, что Хонджун в себе понимал. Это было доверие, которое не нужно было доказывать; опора, которая заняла своё место, как недостающая деталь, а не как укрепление извне. Взаимопонимание, которое могло не принимать форму приказа. Он понимал его, даже не догадываясь о том, что было до рокового падения в самую неглубокую могилу — ловил его мысли на полпути. Капитан ещё не успевал сказать, куда лететь, а звёзды уже выстраивались в линию в голове Юнхо. Это… должно было пугать Хонджуна; если его так легко читали, значит, он терял хватку — а там, где заканчивался его контроль, начиналась смерть. Сколько раз она раскрывала свои костлявые объятия? Но в том и было дело — пока это Юнхо чертил линии по космической карте, смерти до них не добраться. Хонджун не удивится даже, если окажется, что Юнхо просто знал всё это время, по каким звёздным дорогам ходила костлявая. Ответственность за безопасность их корабля лежала на плечах капитана, но удивительно — именно штурман прятал их на ночь.       Хонджун, в конце концов, нашёл в этом не столько слабость, сколько близость, отражение самого себя в чужой душе. Он желал этого — бесконечно больше, чем ему было дано, — и в середине своих открытий понял, что его благодарность за верность Юнхо очень похожа на любовь. Это немного смягчило его грубую натуру. Не убрало, может, акцент, характерный для человека, слишком привыкшего к языку силы — Эпоха, похоже, сделала его своим официальным языком, — но ему не нужно было говорить на нём в коридорах «Кресента». Не рядом с Юнхо.Юнхо понимал много других языков несмотря на то, что едва видел звёзды за куполом астероидов на своей умирающей планете.       В другую ночь, на другой планете, другое северное сияние стало свидетелем их поцелуя.       Это не было сиюминутным порывом, не было результатом пьяной смелости, а что-то, что блуждало годами и, наконец, оказалось на своём месте, когда нашёлся человек, готовый проложить путь через самые чёрные места космоса. У Хонджуна, как всегда, было только яростное желание найти, но ни малейшей идеи, где искать — а для Юнхо это было простейшей миссией из всех, которые Хонджун мог ему дать. Он вёл Хонджуна к своим губам, руки — на свою талию, давая понять ясно, как звёздное сияние в вакууме космоса, что никакой ошибки здесь нет и быть не может.       Он не командовал. Никогда. Хонджуну не нужно было складывать свои капитанские регалии — такова была роль штурмана, проложить путь, показать дорогу; скоро, совсем-совсем скоро этот путь будет растоптан.       Ночь была спокойной. Они ни от кого не убегали, и ни к чему не стремились. На некоторое время исчезнув с радаров, они нашли убежище на безымянной планете, в лесах недалеко от её северного полюса — отсюда пронизывающий холод, полярные сияния и бархатисто-фиолетовый цвет сосен вокруг их лагеря. У Юнхо хреново получалось заставлять Хонджуна иногда отдыхать — когда тот был чем-то увлечён, это казалось вовсе невозможным. Но он был настойчив и терпелив, иногда вопреки себе — а ещё у них всех был особый приказ насчёт полярных сияний. Это было одной из маленьких слабостей их капитана — и мелочью, которую он делил с Юнхо. Редкое зрелище; они предпочитали приземляться там, где было тепло (насколько позволял вопрос безопасности) — когда не приходилось скрываться на мелких спутниках без атмосферы. Так что — Юнхо не потребовалось особо много усилий, чтобы вытащить своего капитана из корабля.       Поцелуи казались сухими — горькими на вкус, отдающими табаком, прежде чем Хонджун позволил им стать страстными. Аппетит разыгрался во время пиршества — капитан был дотошным и в плане исследования длинной шеи Юнхо так же, как был дотошен к сокровищам, которые они находили на далёких берегах космоса. Над мостиком расцветали краски, но он даже не смотрел вверх — вместо этого заворожённо разглядывал, как отблески зелёного и фиолетового играли на бледном лице, в спокойных карих глазах Юнхо. Как же долго он к этому шёл, трагически слепой к собственной душе! Никогда больше — он собирался прислушиваться к желаниям своего сердца — любить их, стремиться к ним, потому что он не собирался довольствоваться чем-то… несуществующим — зачем, если оно существовало. Меньшим — зачем, если он мог иметь гораздо больше. Иметь — и знать, что то, что он так жаждал, точно так же хотело его в ответ — с той же силой, с той же жадностью, которая терзала Хонджуна.       Забавно, с какой лёгкостью Юнхо мог бы занять место капитана — наверное, так бы и случилось, если бы куттер Хонджуна упал на другой планете. И всё же, он был тем, кто без лишних слов отступил на шаг, пропуская своего капитана вперёд.       Он был тем, кто тихо позволил Хонджуну усесться на свои бёдра и целовать его, спускаясь всё ниже, превращая близость, которую они уже разделяли в своих мыслях, в близость физическую.

⚓

      Но пират никогда не прекращает поиски; за одним горизонтом лежит другой, за одним найденным сокровищем где-то в темноте Хонджуна ждало другое. Жадность заставляла его отправляться в грандиозные путешествия, как во Вселенную вокруг, так и в безграничные просторы внутри него.       Некоторое время он довольствовался исследованием теней.              А потом появились звёзды.

III.

      Этот человек должен был быть всем, что Хонджун ненавидел.       Олицетворение Эпохи. Сосредоточение всего дерьмового, что породила эта структура в этом до скрипа зубов невозмутимом виде. Он держался стройно и высоко задирал лицо, смотря перед собой прищуренным взглядом. Лейтенантский китель идеально сидел на его плечах — конечно же, он же был сшит под него, как только он занял свою командирскую должность. Хонджун готов был поспорить на свои трижды переломанные кости, что это место было подготовлено ещё до его рождения — такова, мать их, жизнь людей, которым в жизни повезло больше. Как будто кто-то сомневался, что Пак-чёрт-возьми-Сонхва так легко и непринуждённо доберётся до чина капитан-лейтенанта. Имя его отца было одним из первых, которое слышал любой, кто интересовался историей Эпохи.       Каждый раз, когда он открывал рот, кровь Хонджуна вскипала.       Каждый раз, когда он спускался по трапу своего фрегата, Хонджун больше всего на свете хотел увидеть, как тот полыхает позади него.       Безразличие всегда было маской. Хонджун быстро это понял, но его меч никогда не прорывался сквозь ряды солдат. Сонхва исчезал из поля его зрения, как только, почти не произнеся ни слова, направлял стену огня в сторону пиратов — взбирался на мостик и наблюдал, как хаос разворачивается — а затем вновь сворачивается уже в контролируемую ситуацию. В его движениях всегда была какая-то сдержанность, в его взгляде — тень нервной паузы. Они пересекались недостаточно часто, чтобы Хонджун мог получше рассмотреть в нём Сонхва, а не безликого лейтенанта, но в те мимолётные мгновения, когда между ними были не световые года, а считанные метры, он замечал, как за этой маской разворачивались расчёты. Оценки вероятностей. Проверки дюжин возможных путей развития. Страх? Нет, но и не холодная уверенность.       Неужели Хонджун, всего с тремя людьми за спиной, уже представлял такую ​​угрозу для Эпохи? Смешно. Флоту меньше было наплевать даже на комаров, которые кусали задницы их адмиралов. Хонджуну приходилось разбираться с мичманами. Конечно, их оставляли глотать звёздную пыль.       Каждый раз, когда он сталкивался с кораблём Сонхва, Хонджуну хотелось поближе увидеть таинственные чувства, которые переполняли Сонхва при их встрече, — как рассыплется эта холодная маска космической сирены.       Наверное, разобьётся фарфором.       Это было сродни одержимости. Неприязнь настолько глубокая, что делала полный круг по всем эмоциям, превращаясь в восхищение. Потребность — наблюдать за падением человека, потому что никто не может быть таким справедливым, таким чистым. Кто, как не Хонджун, знал, что по путям Эпохи нельзя идти без груза на плечах, без брошенных семей где-то среди звёзд и без забытой по пути совести.       Сонхва не должен был принадлежать Эпохе.       Но и одним из них он не был.       Хотя… частью обаяния Хонджуна была его внимательность, как и частью причин, по которым Юнхо признал в нём капитана. Он, возможно, и не имел никакого понятия, что делать с самим собой, внутренние просторы в основном оставались неизведанными (кроме как для Юнхо, но этот хитрый пёс прокладывал себе дороги через мыслительные процессы Хонджуна к тому, что было нужно ему самому),  но его взор всегда был устремлён на поиски чудес, лежащих на горизонте и за его пределами.       Глубоко внутри Сонхва хотел увидеть, где же его место — а Хонджун всё это время знал наверняка.

«Так, значится, в этот раз выиграл я?»

      Кассара встретила их надвигающейся бурей. Тяжёлые облака собирались на горизонте, делая пейзаж настолько мрачным, что казалось, что уже наступила ночь. Могла и наступить; Хонджун не смотрел на местное время, ныряя на «Кресенте» в атмосферу маленькой планеты. Он был здесь не за делом стервятника. Дымящиеся остовы кораблей вокруг них не привлекали его внимания. Не привлекала его и брошенная каравелла-тюрьма на орбите, грозившаяся вот-вот провалиться сквозь атмосферу. Он послал Минги проверить бортовые компьютеры — обеих сторон, ему было наплевать. Одна дрянь, что Эпоха, что налётчики с Сеньи. Но, может, что интересное было среди их рабочих файлов.       Хонджун не чувствовал ни радости, ни удовлетворения, когда новость потрясла Эпоху — что молодой знаменосец славной миссии Флота Эпохи откажется повиноваться не просто слову отца, но адмирала. Он просто кивнул — фарфор рассыпался вдребезги, обнажив Сонхва, словно разбитую жеоду, и— о, какое зрелище! Он всё равно смотрел прямо ему в глаза, задрав горделиво подбородок, хоть и сидя на коленях в грязи. Лишённый всего — своей родословной, своей чести и своего будущего, он искоса глядел на протянутую руку Хонджуна. Он съёжился от промозглой сырости в своей тёмной тюремной робе, но держал шею прямо. Он неуклюже, морщась и шатаясь, поднялся на ноги, но встал с той же царственной осанкой. В этой потасовке ему тоже досталось, за компанию; побитый и с огромнейшей мишенью на спине, он навряд ли увидит следующее утро на этой планете, чего уж говорить о том, чтобы выжить — но смотрел он так же колко, без единой капли смирения перед своей незаурядной судьбой.       Любой другой на его месте скорее бы пронзил бы себя ионной шпагой, чем столкнулся бы с высшей формой презрением всей Эпохи — но он словно собирался промаршировать прямиком в парламентские залы Ятхары.

«Что здесь забыли пираты? Я не приму вашу помощь.»

«Я и не предлагаю, звезда моя. Не хочу, чтобы ты подох ошибкой флота. Никто никогда не узнает, что ты за человек такой был... не подходит тебе такая смерть».

      Некоторые сокровища нуждались в сопровождающей истории, чтобы стать желанными — или в окутывающей тайне. Некоторые обретали свою ценность после глубоких исследований, а для понимания некоторых требовался правильный ракурс.       Некоторые манили Хонджуна с того самого момента, как они попали в его поле зрения.

«Какая же смерть мне тогда подходит, скажи на милость?»

«Рядом со мной».

      Ионный клинок врезался в металл меча Юнхо, не достигнув Хонджуна. Тот даже не вздрогнул, лишь проводил взглядом искры, осыпавшие его ботинки. За плечом его штурмана Сонхва усмехался, криво и опасно, сжимая в дрожащих руках рукоять. Он перевёл полыхающий взгляд с капитана на Юнхо и шагнул в сторону, выпрямляясь.       Не то, чтобы Юнхо был хорошим фехтовальщиком, по сравнению с тем, кого обучали годами правильной технике, но — можно было бы подумать, что это будет лёгкий бой. После того, как Сонхва в лицо взорвалась всякая дрянь после того, как его скинули в грязь, и вообще, он держался на последних силах организма, если не на чистой ярости.       Удивительно, как он успевал за движениями Юнхо.       Неудивительно, что Юнхо не успевал за ним.

«Второй раз я предлагать не стану».

«Второго раза и не будет».

      Чёрный меч упал на землю.       Сонхва рванулся мимо Юнхо вперёд, замахиваясь — но остановил клинок за пару мгновений до того, как он бы рассёк горло Хонджуна. Кромка замерла под кадыком, освещая загорелую кожу голубоватым сиянием — и жаром раскалённой плазмы. Сонхва фыркнул с некоторым удивлением; Хонджун мог бы достать свой бластер, или кинжал, если уж на то пошло, но он продолжал держать руки в карманах куртки своего скафандра.       Юнхо усмехнулся, опуская руки — они замерли на полпути к лазерной винтовке — и делая шаг назад. Он переглянулся с Минги и кивком приказал ему и Сану отойти. Всё было под контролем. Уже.       С упоением Хонджун разглядывал Сонхва перед собой — наконец, он был на расстоянии нескольких шагов, не скрытый ни стеклом иллюминаторов фрегата, ни боевым отрядом стрелков, ни дистанцией.       Раздражение. О, слова Хонджуна всё же его задели.       Значит, и этот спор останется за Хонджуном.

«Хотел сказать, что ты прекрасен, как голубой гигант, но не скажу».

«Тебе напомнить, где мой меч, а где твоё горло?»

«…ты — нейтронная звезда. Так же горячо полыхаешь. Такой же опасный. Такой же… уже мёртвый для всех, кто ничерта не смыслит в звёздах.»

⚓

      Юнхо сделал Хонджуна капитаном — Сонхва сделал его их капитаном, и это было совсем другое дело.       Знать, кто ты есть — и знать, что ты такое; знать, что у тебя есть место в этой Вселенной — и знать, где оно конкретно. Он подарил Хонджуну всё это, рассмотрев его клинически чисто, но нежными руками и предельной осторожностью — не для того, чтобы швырнуть в лицо его собственными заскоками, но чтобы бережно поднять каждую забытую частичку себя из пыли.       Сонхва был совершенно не похож на Хонджуна. Там, где Хонджун продирался через мрак космического вакуума, прячась в потоках сжатого пространства, он старался осветить каждый угол своего пути. На каждое «направо!» Хонджуна он не боялся возразить «налево!». И всё же, он остался в экипаже — более того, он сделал «Кресент», а потом и «Дестини», и «Аврору» их кораблями точно так же, как он выточил их капитана из Хонджуна. Не потому, что ожидания, родившиеся на мостике фрегата, разошлись с реальностью — нет. Просто не так уж долго можно бродить в собственной темноте.       За мраком всегда скрывались самые смелые открытия. Поэтому Сонхва оказался коленями в грязи Кассары; свет коридоров армейских кораблей достаточно уже ослепил.       В собственном мозгу Хонджуна было больше неизведанных территорий, чем в Галактике, ему было все равно, как оно работает, лишь бы работало — а Сонхва… казалось, он просто знал.       Потому что он знал себя. В конце концов, сложены они были одинаково, из одинаковых желаний и одинаковых страстей.

IV.

      Юнхо доверял проницательности своего капитана. Всегда.       Даже если он не сразу рассмотрел то, что увидел Хонджун. Идею он понял, столкнувшись с бурей — до того, как настоящая гроза разразилась над ними на Кассаре. Это было довольно… горячо, как легко из его рук выбили меч. Сомнения, впрочем, долгое время перевешивали этот восторг. Жизнь флотского заставляла Сонхва оперировать слишком сложными мыслительными конструкциями, задаваться вопросами, на которые у Юнхо часто был единственный ответ — да плевать же. Некоторые из этих проявлений чрезвычайной привередливости были забавными, некоторые он даже приветствовал — наконец-то кто-то, кто думает наперёд! — некоторые открыто конфликтовали с Хонджуном.       Он не боялся спорить с ним.       Юнхо, впрочем, тоже — часть его ответственности главного по стратегиям. Важная задача выстраивать планы из прихотей их капитана лежала на его плечах — увы, на этих плечах сидели два дьявола вместо одного, и оба легко — слишком легко для второго человека на корабле — поддавались ухмылке Хонджуна и хитрым поцелуям украдкой. Ангелы? Какие ещё ангелы?       Впрочем, он быстро понял, что ни он, ни Сонхва не мог устоять, стоило Хонджуну применить свои запретные приёмы. Только Сонхва мог с лёгкостью смерить их капитана жёстким взглядом, не терпящим споров — и поначалу Юнхо не мог перестать волноваться, что такое соседство попросту разорвёт их команду на части. Их «работа» требовала преданности. Она требовала уважения. То, с чем Сонхва должен был уметь справляться. Юнхо понимал желание отбросить то, что несло в себе горечь прошлой жизни — включая бездумное подчинение, — но… это действовало ему на нервы.       Юнхо ошибался. Ему нужно было время и пара спаррингов с Сонхва, чтобы понять, что это было за странное стремление затевать драки с Хонджуном.       И, в конце концов, безумная преданность своему капитану, возможно, выражающаяся по-разному, была хорошей общей почвой. В стенах «Кресента» его научили не зацикливаться на ревности, не стараться удержать ключ к разуму и сердцу капитана в своих руках — не думать, что он может довольствоваться тем, что у него уже есть, и ни крупицей большего. Капитан же не думал. Капитан желал всего — потому что его сердце могло вместить их вдвоём, могло найти место, куда можно было бы вложить доверие их обоих, сердца их обоих. Алчность в чистом виде, но Юнхо обнаружил, что ничем от него не отличался.       Как и Сонхва — когда раскрылся, распутал в себе то, что до сих пор пряталось под лейтенантским кителем.       Прекрасно; Юнхо мог оставить свои переживания позади, пока это был кто-то, кто заслуживал каждую секунду внимания своего капитана.       Он окончательно в этом убедился, когда той одной ночью смотрел, как Сонхва, пыхтя, убирает их общую каюту. Помятый и тяжело ворочающий ноги со сна, он всё равно мгновенно переключился на своего капитана. Странный конец их первой совместной ночи. Хонджун наконец-то снова уснул после того, как… разобрался со своими воспоминаниями — некоторые вещи, впрочем, описывать не стоит, — и Юнхо тоже позволил себе снова расслабиться, погрузиться в поверхностный сон. А ведь они только разобрались, куда пристроить свои сердца, свою хрупкую веру, учитывая особенности их жизни, требующую тысячи проверок — или одного прыжка веры в чёрную дыру.       Верно пристроили, значит.       Он, и Хонджун — и Сонхва.

⚓

      Любой другой человек на месте Хонджуна счёл бы такой уровень близости подобным добровольной раздаче ножей, чтобы когда-нибудь ударить его в спину, только вот Хонджуну было всё равно.       Птица же не задаётся вопросом, стоит ли ей доверять своим крыльям.

⚓