откровение

пятница ощущается концом света и возрождением одновременно, потому что рабочие будни сменяют выходные, но происходит это слишком резко и без передышек. одна головная боль сдает пост, который принимает вторая: та, что пульсирует от двух громких голосов и мельтешения вокруг. музыка долбит, и долбит, и долбит по черепу изнутри: сколько раз кейджи уже просил убавить ее? - пока не выворачивает раздражение наизнанку. - куроо, выруби это, ради бога, или я вас обоих выгоню из дома. - э-эй, малыш, - слышится сбоку, и диван продавливается под весом. бокуто приглаживает волосы на макушке: касания сильные, но аккуратные. - это же наша любимая с куроо. после нее - сразу тишина, обещаю. грош цена этим обещаниям. песни сменяются уже второй час, бутылки звенят боками друг о друга, и кейджи ненавидит этот вечер так же сильно, как... - ну правда, бо, акааши после работы же, - говорит куроо, и кейджи благодарит небеса, что хоть кто-то в этой комнате заботится о нем. мысль неосознанная, подгоняемая недовольством, но нежеланная и постыдная в итоге. она слышится в собственной голове ярче и четче, стоит музыке утихнуть, и это бесит даже сильнее. возможно, надо было позволить отбить все мозги в кашу, оглохнуть и ослепнуть в придачу, ведь так было бы лучше. что угодно было бы лучше. но куроо отставляет пульт и садится по другую сторону от кейджи, и теперь слишком тихая гостиная зияет черной дырой - все звуки поглощаются и остается лишь гул в ушах. пятница точно могла бы быть концом света, особенно в окружении бокуто и куроо: конец света личный, персональный такой. - а нам и так хорошо, - говорит бокуто и разваливается на диване. колено стукается о ногу кейджи, отвлекая. куроо сидит дальше - не дотянуться. - у нас музыка в крови, - поддакивает он. кейджи поднимает голову и смотрит на них поочередно, розовощеких от алкоголя и довольных компанией друг друга. место посередине давит и печет. - вот поэтому, - кивает бокуто, - ты мой лучший друг. ты понимаешь меня с полуслова. - с полувзгляда, бро, - улыбается куроо. кейджи тошнит. - я так рад, что могу уехать и не переживать за кейджи, ты прям как телохранитель, пока меня нет, - бокуто тянется к куроо, подавая новую бутылку. - ты же в курсе, - усмехается тот в ответ, - что твой кейджи сам за себя может постоять? "его кейджи" смотрит перед собой, слушая разговор о себе в третьем лице. пальцы покалывает чем-то неприятным, то же - на кончике языка. так ощущается наступление катастрофы. - конечно, может, и скорее всего так и делает, просто мне все равно спокойнее. - наконец, бокуто смотрит на него. теплая ладонь накрывает бедро. - да, я драматизирую, как ты говоришь, но ты всегда можешь положиться на куроо в мои отъезды, ты же знаешь? сильно только не веселитесь без меня. бокуто улыбается, и воздух подрагивает от приближающегося бедствия. концы света ведь бывают разные: иногда, это взрывы и крушения, иногда - медленное угасание, поколение за поколением, пока не остается ничего. у них это - всего лишь пятница, домашняя, уютная, очень-очень личная. - не обещаю, - говорит кейджи пространству перед собой, - мы с куроо спим вместе, когда ты уезжаешь. бокуто слева фыркает, выдавливая из себя смешок, а справа куроо давится напитком. - ну вы уж все-таки постарайтесь не баловаться настолько, - кривит губы бокуто, когда кейджи смотрит на него. в его глазах плещется сомнение: шутка какая-то несмешная, но главное ведь, что шутка, да? возможно, кейджи и сам хотел бы, чтобы так и было. но он переводит взгляд на куроо - знает, что бокуто посмотрит вслед за ним, - встречает натянутую на лицо маску и все равно видит насквозь: через трещины - удивление, страх - за сколами. от розовых щек не остается ничего. - нет, - снова оборачивается кейджи. бокуто застывает взглядом на куроо: ищет, всматривается. не верит. - мы уже. кейджи не чувствует веса в своих словах: они слетают легко и беспрепятственно. сбрасываются балластом и падают самой настоящей бомбой. они давно были готовы - в разных формулировках, но с одним смыслом: я тебе изменяю с твоим лучшим другом. лучший друг молчит, возможно, проклинает самого кейджи: не собирались ведь - вот так. никак не собирались - и мысль об этом душила каждый день, сильнее впиваясь в шею в моменты особенные: когда куроо оставался слишком надолго наедине с кейджи и когда его было слишком много в присутствии бокуто. любой из вариантов - отравляющим ядом. кейджи кажется, что он сам уже весь и отовсюду сочится им. - я не понимаю. беспомощность взгляда и голос, трескающийся сомнением, ломают что-то внутри с хрустом - это опаснее гневного пожара или затапливающей ненависти. катастрофа могла бы просто стереть их за секунду - без времени на размышления. но их конец света тихий, медленный и крошащийся по кусочку. - я не понимаю, кейджи, - повторяет бокуто. его конец света - двумя переменными, которые не могут существовать в одной вселенной разом. кейджи закрывает глаза и вздыхает. становится легко и безразлично: терять больше нечего и назад пути нет. он не успевает открыть даже рот для объяснений - откашливается куроо: - бокуто, слушай. мы просто... мы хотели тебе рассказать, но... ничего они не хотели. каждая поднятая тема заканчивалась тупиком. они даже не обсуждали это толком: лишь смотрели друг на друга побитыми псами - оба понимая неправильность и безысходность ситуации. - мы не хотели, чтобы все это вот так получилось, это все вышло как-то... случайно? неожиданно? по ошибке? каждая назначенная встреча и каждое сообщение с предупреждением? каждый поцелуй: украдкой в темноте или откровенный в безопасной вседозволенности? - мы не хотели тебя обижать, и мы все еще... хотели бы быть... куроо сбивается, и кейджи не удивлен: невозможно подобрать правильных слов сейчас - таких не существует. все они будут ни о чем, пока из головы не уйдет сама картинка. а она въедается только сильнее, выковыривает кусками плоть, открывает глаза, садится крепко внутри и просачивается дальше в грудь - кейджи видит, как взгляд бокуто стекленеет. он может представлять что угодно - и во всем окажется прав. обычно в мысли лезет все самое страшное и тревожное, и кейджи не собирается отрицать и успокаивать. он не прогонял куроо, который начал задерживаться в отсутствие бокуто. он не обрубил все на уровне чего-то еще невесомого. не было намеков и открытых предложений: все просто случилось, потому что все разом встало на места - как когда планеты все сходятся в одну линию: пересеклись взгляды, столкнулись тела, перелилась общая тоска и притянулись противоположности - то, что не должно было притягиваться. а одна ошибка повела за собой вторую, а потом еще, и еще - пока все не слилось в одну большую систему: кейджи с бокуто, а когда не с ним - то с куроо. а сейчас они сидят втроем, и кейджи хочет быть ничьим. даже не своим. - но… почему? зачем вы так? голос бокуто убивает внутри кейджи что-то. ложится тихим звуком и душит интонациями. кейджи много раз и сам пытался ответить на этот вопрос, со всех сторон рассматривал его - и находил все больше и больше углов, за которыми - новые дилеммы, новые причины и обстоятельства. все заканчивалось единым: все сложно, - киношным, ничего не объясняющим и почти даже детским. ничего и не хотелось объяснять, потому что все скатывалось в больной абсурд и извращенный лабиринт. потому что все так или иначе вело к вопросу: - ты меня не любишь? и потому что возникало стеной на пути: - я не люблю тебя... больше. потому что так или иначе поднимало вопрос другой: - с тех пор, как начал любить куроо? и потому что путало все дороги: - нет. нет, его я тоже не люблю. они молчат, и кейджи чувствует, как стыд обжигает ему уши, шею, грудь. дополнительно жжется от взгляда справа - куроо смотрит на него пристально и не отрываясь, с той самой секунды, как вскинул голову на последнем ответе. стыд пожирает, и растворяет кожу, и проникает в самые кости и плавит-плавит-плавит их. не остается ничего - пустое место на диване, след от призрака, воспоминание о самом страшном сне. таким себя кейджи чувствует. бокуто встает - возвышается над ними и накрывает на секунду тенью, - а потом, качнувшись, выходит из комнаты. кейджи смотрит ему в спину и давится лишь одной мыслью: бокуто больно, бесконечно больно, и это - вина кейджи. хочется выйти следом, но не чтобы догнать - оказаться подальше отсюда, выбежать далеко и надолго. но он остается сидеть в своей черной дыре, когда чувствует на руке ладонь. - все будет хорошо, - говорит куроо, и кейджи поднимает на него взгляд. хочется замотать головой: нет, не будет больше ничего, - но куроо смотрит с испугом. сжимает руку сильнее - почти больно, как и, впрочем, самому куроо, наверное, - и подсаживается ближе, вплотную. - то, что ты сказал. ты ведь… несерьезно, да? настолько же, какими были их поступки? несерьезными, детскими, легкомысленными. настолько же, какой была их связь? шаткой, скрываемой, ненастоящей. она была - конечно, она была. кейджи сам отдавался в руки куроо, ждал той самой минуты, когда их терпение лопалось в обществе друг друга, упивался их секретом и шикал на куроо, накрывая его рот ладонью. потом эту же ладонь целовал, смотрел прямо в глаза и улыбался тесноте их объятий. закрытые двери и тишина всегда были их товарищами: так было безопаснее и спокойнее. оттого и интимнее и острее в разы: куроо целовал кейджи каждую свободную секунду - потом этих секунд могло не случаться очень долго, - и каждая их них разрасталась в часы удовольствия. они кормились друг другом и от этого пьянели, выключали телефоны и зашторивали окна. тянулись друг к другу, вжимали пальцы в кожу, кусались и тут же зализывали укусы. были на короткие мгновения всем друг для друга. но была ли хоть капля серьезности во всем этом? рациональной, осмысленной, значимой? кейджи хочет ответить куроо. хочет все закончить, хочет все начать заново, хочет ничего не портить или все исправить. он хочет быть с куроо. хочет быть с бокуто. он не знает, какой путь должен быть правильным и какой оставит хотя бы одного из них счастливым. какая дорога распутает все и не даст всему разрушиться окончательно. он жмурится, потому что боль в голове возвращается, сильнее на этот раз и невыносимее. абсолютно заслуженно и немного даже спасительно: она отвлекает, переключает все внимание на себя, и вокруг ничего не остается, кроме разрывающего ушные перепонки и глазницы давления. а потом бокуто повторяет: - кейджи, слышишь? говорю, без меня ничего классного не делайте. а то еще подумаю, что ты меня на куроо променял. кейджи распахивает глаза и резко оборачивается. - что? куроо сбоку нервно смеется: - братан, ну как я без твоего разрешения и благословения? рука бокуто теплым касанием лежит на бедре, а куроо сидит на своем месте - не дотянуться. - все хорошо? - спрашивает бокуто, и кейджи кажется, что он весь срывается и летит куда-то вниз. - да, - говорит он и сглатывает ком в горле, - нет, мне надо выйти. душно. балконная дверь с легким грохотом закрывается и кейджи вдыхает в себя морозный воздух. руки трясутся: запоздало, с задержкой - это все еще тогда должно было происходить. все - это волнение, тревога - ужас. раскрытие, признание, развязка. конец света. картинки в голове сменяются - проживаются, - и акааши судорожно выдыхает. свежесть отрезвляет, прогоняет вернувшуюся тошноту. все хорошо, говорит себе кейджи. ничего не произошло, успокаивает он себя. все по-прежнему. по-прежнему запутанно, сомнительно и абсолютно ненормально, но… но кейджи возвращается в теплую гостиную и садится на свое место. бокуто смотрит на него с вопросом во взгляде, а потом целует в щеку - кейджи подставляет ее, прикрывая глаза в спокойствии. с другой стороны ладони касаются пальцы куроо, но кейджи не вздрагивает - находит их своими и на долгую-долгую секунду прижимается кожа к коже. пятница ощущается пятницей, а конец света переносится на неопределенный срок.