Воздушный мост

Мне было тогда двадцать пять лет от роду — возраст странный, переходный, когда человек уже перестал быть юношей, но ещё не сделался мужем; когда сердце полно желаний, но воля ещё не окрепла настолько, чтобы эти желания осуществлять; когда с одинаковою силою тянет и в шумные столичные гостиные, и в уединённые деревенские рощи, и в дальние края, где всё ново, всё необыкновенно и где, как кажется, непременно должно случиться что-то такое, что перевернёт всю твою жизнь и даст ей, наконец, настоящее направление. В таком именно состоянии духа находился и я, когда, оставив Петербург и наскучив ему, отправился путешествовать по Европе. Надобно сказать, что путешествовал я без всякой определённой цели — не за тем, чтобы довершить своё образование, и не за тем, чтобы лечиться от мнимых болезней, и уж, конечно, не за тем, чтобы повидать знаменитости и записать свои впечатления в дорожный альбом. Нет, я просто плыл по течению, как плывёт осенний лист по реке: куда ветер подует, куда вода понесёт. Мною владела та особенная, русская тоска, которая не имеет названия на других языках, — тоска по чему-то лучшему, по какой-то иной жизни, которая где-то рядом, но никак не даётся в руки. Я переезжал из города в город, из страны в страну, но нигде не задерживался долее двух-трёх дней. Дрезден показался мне слишком слащавым, Берлин — слишком правильным, Париж — слишком шумным и суетным. Везде было одно и то же: люди, дома, улицы, музеи, — всё это мелькало перед моими глазами, как картинки в волшебном фонаре, оставляя в душе лишь лёгкую, почти неуловимую дымку утомления. Я уже начинал думать о возвращении домой, в Россию, где меня ждали те же самые знакомые лица, те же разговоры, та же привычная скука, как вдруг судьба, или, лучше сказать, сам Рейн, привёл меня в маленький городок, имени которого я даже не слыхал прежде. Было это в исходе июня месяца. Пароход, на котором я плыл от Майнца, остановился у небольшой пристани, чтобы высадить нескольких пассажиров. День клонился к вечеру; солнце уже не пекло, а только золотило верхушки прибрежных холмов мягким, предзакатным светом; на воде играли длинные, розовые полосы; где-то вдали запели — должно быть, крестьяне возвращались с полевых работ. Мне вдруг сделалось так легко, так покойно на душе, что я, ни минуты не колеблясь, сошёл на берег вместе с прочими, захватив лишь самый необходимый дорожный саквояж. — Как называется этот город? — спросил я у матроса, который помогал пассажирам сходить по трапу. — З.**, господин, — ответил он с лёгким поклоном. — Славное место. Тут у нас и замок старый есть, и виноградники, и Рейн — лучше не сыщешь во всей Германии. Я улыбнулся его наивной похвальбе, свойственной всем жителям маленьких городков, и ступил на берег. И, признаюсь, с первой же минуты что-то неуловимо привлекательное почудилось мне в этом городке. Он был невелик — всего-то, должно быть, тысячи три жителей, — но как живописно, как уютно лепился он по склону холма, спускаясь к самой воде узкими, кривыми улочками! Дома здесь были старинные, фахверковые, с остроконечными черепичными крышами, с резными балконами и цветами на подоконниках. Кое-где из-за заборов свешивались ветви яблонь и вишен; кое-где прямо на улице, под открытым небом, стояли бочки с только что выжатым виноградным соком, и воздух был напоён его терпким, сладковатым запахом. Я медленно побрёл в гору, куда глаза глядят, и вскоре очутился на небольшой площади, вымощенной круглым, отшлифованным ногами булыжником. Посреди площади бил фонтан — старый, замшелый, с каменной фигурой какого-то средневекового рыцаря, державшего щит. Вода падала в каменную чашу с тихим, убаюкивающим плеском; вокруг сидели на скамейках старухи в чепцах и занимались вязанием, изредка перекидываясь друг с другом короткими фразами на своём гортанном наречии. Тут же, на углу площади, я приметил гостиницу — не слишком богатую, но и не бедную, с вывеской, на которой был изображён золотой лев, держащий в лапах виноградную гроздь. Называлась она, как легко было догадаться, «Zum goldenen Löwen» — «Золотой лев». Я вошёл внутрь, спросил комнату, и хозяин, плотный, краснощёкий немец с добродушнейшею улыбкой, тотчас же провёл меня на второй этаж, в светлую, чистую комнату с двумя окнами, выходившими прямо на Рейн. — Здесь тихо, господин, — сказал он, ставя мой саквояж на стул. — Редкие гости заезжают. Зато вид какой! Сами посмотрите. Он распахнул ставни, и я невольно залюбовался открывшейся картиной. Рейн струился внизу, широкий и могучий, подёрнутый вечерней рябью; на противоположном берегу, на высоких холмах, зеленели виноградники, кое-где перемежаясь тёмными пятнами леса; а совсем далеко, на самой вершине одного из холмов, возвышались развалины старинного рыцарского замка — серые, зубчатые стены, провалившиеся окна, одинокая башня, устремившаяся в небо, словно последний вопль ушедшей эпохи. — Хорошо у вас, — сказал я от души. — А то как же! — обрадовался хозяин. — У нас все гости так говорят. А вы, господин, надолго к нам? — Не знаю ещё, — отвечал я, всё ещё глядя на Рейн. — Как понравится. — Оставайтесь, оставайтесь, — закивал он. — У нас тихо, спокойно. Гулять хорошо. Вон туда, на дамбу, ходят — это у нас самое любимое место. Воздушным мостом называют. — Воздушным мостом? — переспросил я с любопытством. — Ах да, — засмеялся немец. — Это не мост вовсе, так, название. Дамба старая, ещё от наводнений строили. Высоко над городом идёт, ровно по воздуху висит. Оттуда всё как на ладони. Приезжие очень любят. И наши тоже. Особенно вечером, когда закат... Он ещё долго рассказывал мне о достопримечательностях З.**, о том, как ловится рыба в Рейне, какой сорт винограда лучше идёт на местное вино, и сколько стоит снять комнату на месяц, но я уже почти не слушал его. Мысль моя была занята этим странным названием — Воздушный мост. Что-то поэтическое, почти сказочное слышалось в нём, что-то такое, что звало и манило, обещая неведомые впечатления. Оставшись один, я умылся с дороги, переоделся в чистое и, чувствуя в теле приятную усталость после долгого сидения на пароходе, решил тотчас же отправиться осматривать город. Но выйдя на улицу, я не пошёл ни к замку, ни к собору, ни на рыночную площадь, — ноги сами принесли меня к той самой дамбе, о которой говорил хозяин. Она начиналась сразу же за последними домами города и тянулась вдоль реки, на значительной высоте, поддерживаемая массивными каменными арками. Чтобы попасть на неё, надобно было подняться по длинной, пологой лестнице, вырубленной прямо в скале. Я стал подниматься, считая ступени — и насчитал их более сотни, — и наконец очутился наверху. И точно: дух захватывало от открывшегося зрелища. Дамба была довольно широка, сажени три, не менее, и вымощена крупным, серым камнем; по краям её, на самом краю обрыва, тянулись невысокие каменные парапеты, на которые можно было облокотиться, глядя вниз. Город лежал подо мною, как на ладони — все его домики, все крыши, все садики; Рейн казался отсюда не широкой рекой, а скорее серебристою лентою, брошенною среди зелени; а противоположный берег с его холмами, лесами и развалинами замка представлялся каким-то волшебным царством, куда так и хотелось перенестись, если бы можно было перелететь через эту серебристую ленту. На дамбе не было ни души. Только ветер, всегдашний хозяин таких высоких мест, гулял здесь свободно, шевеля мои волосы и посвистывая в ушах. Я прошёл до самого конца дамбы, туда, где она упиралась в скалу, и остановился. Долго, очень долго стоял я там, опершись о парапет, и смотрел, как медленно гаснет закат за дальними горами, как розовые облака становятся лиловыми, потом тёмно-синими, и как в окнах противоположного берега зажигаются, одна за другой, первые вечерние огни. В этот вечер я в первый раз почувствовал, что нашёл наконец то место, где мне хорошо. Не весело — нет, веселье было чуждо моей тогдашней душе, — а именно хорошо: покойно, уединённо и как-то возвышенно-грустно. И я решил про себя, что останусь в З.** не на несколько дней, как предполагал сначала, а на целые недели, может быть, даже на месяц. --- Так началась моя жизнь в маленьком городке З.**, — жизнь тихая, однообразная, но полная для меня какой-то особенной, ни с чем не сравнимой прелести. Дни мои текли размеренно и покойно, как течение той самой реки, на которую я мог любоваться из своего окна. Просыпался я рано, ещё до восхода солнца, когда город только начинал просыпаться, когда ставни домов с лёгким скрипом отворялись и из труб начинал подниматься первый, ещё жидкий дымок. Я одевался, брал свою записную книжку и отправлялся бродить по окрестностям. Чаще всего я поднимался на ту самую дамбу, которую здесь называли Воздушным мостом, и проводил там целые часы, сидя на старой каменной скамье, что стояла почти в самом её начале. Скамья эта была особенная. Вся она поросла мхом, края её были стёрты до блеска многими поколениями горожан, приходивших сюда смотреть на закаты, а на спинке её, если присмотреться, можно было разобрать вырезанные перочинным ножом инициалы — какие-то влюблённые, должно быть, увековечивали здесь своё счастье. Мне нравилось сидеть на этой скамье и думать о том, сколько людей сидело здесь до меня, о чём они думали, о чём мечтали, и сбылись ли их мечты. Городок З.** вообще располагает к такого рода размышлениям. В нём нет ничего выдающегося, ничего такого, что заставило бы путешественника достать путеводитель и отметить страницу закладкой. Но есть в нём какая-то тихая, задушевная прелесть, которую чувствуешь не умом, а сердцем. Узкие улочки, мощённые круглым булыжником, по которым с трудом могли разъехаться две повозки; старые дома с островерхими крышами и резными дверями, на которых ещё сохранились молотки в виде львиных голов; фонтаны на маленьких площадях, где по утрам собирались хозяйки со своими кувшинами; запах свежего хлеба из булочной на углу; далёкий, едва слышный звон колоколов из католической церкви — всё это вместе взятое создавало такую атмосферу уюта и покоя, какой я не встречал ни в одном другом городе Европы. После утренней прогулки я возвращался в гостиницу, пил кофе с тёплыми булочками, которые подавала мне дочка хозяина, миловидная, румяная Фрида, и садился за свои занятия. Я тогда пытался писать — не повести, нет, я не чувствовал в себе дара настоящего писателя, а так, путевые заметки, впечатления, описания природы. Но дело шло туго: стоило мне взять перо в руки, как мысли мои разбегались, и вместо связного рассказа получались отдельные, бессвязные фразы, которые я на другой же день с досадою вычёркивал. Впрочем, неудача с писанием не слишком меня огорчала. Я не придавал своим занятиям серьёзного значения — это было скорее средство занять время, нежели настоящий труд. Гораздо больше удовольствия доставляло мне рисование. Я никогда не учился живописи, но всегда любил набрасывать карандашом или акварелью то, что видел вокруг: уголок улицы, ветку дерева, далёкий замок на холме. Выходило, конечно, по-дилетантски, но мне было достаточно того, что я мог запечатлеть на бумаге хотя бы часть той красоты, которая меня окружала. После обеда, если не было дождя, я отправлялся в долгие прогулки по окрестностям. Я исходил все тропинки в виноградниках, поднимался на все холмы, облазил все развалины замка, который назывался здесь замком рыцаря Львиное Сердце, хотя, сколько я ни старался, не мог найти никаких исторических свидетельств, что какой-либо рыцарь с таким именем когда-либо здесь обитал. Вечером же я непременно возвращался на Воздушный мост, чтобы встретить закат и проводить глазами последний пароход, уходящий вниз по Рейну. Так прошла первая неделя. Я почти ни с кем не знакомился, да и не стремился к знакомствам. С хозяином гостиницы мы обменивались лишь самыми необходимыми фразами; с Фридою я иногда шутил, но больше для того, чтобы видеть, как она краснеет и опускает глаза; с прочими постояльцами — а их было немного, какой-то пожилой англичанин с женой и двумя дочерьми, да ещё худощавый, болезненного вида студент из Гейдельберга, — я только раскланивался при встрече, не заводя разговоров. Мне было довольно самого себя и той тихой, созерцательной жизни, которую я вёл. Я не чувствовал одиночества — напротив, мне казалось, что именно здесь, в этом уединении, я наконец-то начинаю понимать самого себя, начинаю разбираться в тех смутных чувствах и желаниях, которые так долго томили мою душу в шумном Петербурге. Но человек предполагает, а Бог располагает. И покой моей души не суждено было длиться вечно.