Stella, Astra, Sidera

6:30 — Поместье Фантомхайв Себастьян открыл глаза ровно за секунду до того, как старые напольные часы в коридоре начали отсчитывать первые удары. Демону не нужен был сон, но он позволял себе эту маленькую человеческую привычку — лежать неподвижно в абсолютной тишине, слушая, как дышит дом. Это был момент, когда мир принадлежал только ему, когда он мог побыть самим собой, не скрывая своей природы за маской идеального слуги. Дом дышал ровно и спокойно. Себастьян слышал каждый звук: поскрипывание старых половиц, шелест занавесок на сквозняке, движения пылинок в воздухе. Но главное — он слышал дыхание двух людей на втором этаже. Его хозяина и той, кого он называл своей госпожой. Себастьян прислушался, различая каждый вдох и выдох, каждое движение во сне. Сиэль ворочался, его дыхание было сбивчивым, пальцы сжимали простыни, и даже сквозь стены демон чувствовал, как бьётся сердце мальчика. Ему снился кошмар. Мишель спала неподвижно, как камень, почти не двигаясь, но её сердце билось чуть быстрее обычного — она тоже видела что-то из прошлого. Себастьян знал, что именно. Они никогда не спят спокойно, — подумал демон. — Шесть лет прошло, а они всё ещё не могут забыть. Но хотя бы могут засыпать отдельно друг от друга и даже проводить ночи порознь. Это уже прогресс. Он поднялся с кровати, которую никогда не заправлял, потому что на ней никто не спал. Чёрный сюртук, белая рубашка, идеально завязанный галстук — всё это заняло меньше минуты. Движения демона были отточены до совершенства, каждое из них — выверено и грациозно. Он взглянул на себя в зеркало, и его отражение ответило ему идеальной улыбкой. Никто бы не подумал, что под этой маской скрывается демон, который уже шесть лет ждёт, когда сможет поглотить душу своего хозяина. Или душу его сестры. Или обе сразу. Он усмехнулся собственным мыслям, и в его глазах на мгновение мелькнул алый отблеск, но он быстро погасил его, вернув себе привычный человеческий облик. Себастьян бесшумно вышел в коридор, и каждый его шаг был беззвучен, словно он плыл над полом. Первая остановка — кухня. Чай нужно успеть заварить до того, как проснутся хозяева. Это был священный утренний ритуал, который он не нарушал никогда. Чёрный для Сиэля — две ложки сахара, именно так, как он любил, хотя никогда в этом не признавался. Зелёный с жасмином для Мишель — она пила его каждое утро, и это был единственное правило, который она не нарушала никогда. Даже в самые тяжёлые дни, когда мир рушился вокруг, она пила этот чай. Себастьян поставил чайник на огонь и на мгновение замер, глядя на пламя. Огонь всегда напоминал ему о том дне. О том храме. О двух детях, которые смотрели на него с такой ненавистью и такой надеждой одновременно, что даже он, демон, почувствовал что-то, похожее на уважение. Они не молили о пощаде. Они не плакали. Они смотрели на него с вызовом, даже когда их тела были сломаны. Они выжили, — подумал он. — Выжили вопреки всему. И теперь они мои. Оба. Чайник звонко засвистел. Себастьян выключил огонь, разлил чай по чашкам и поставил их на серебряный поднос. Рядом — тосты с маслом и клубничным джемом, свежие круассаны от пекаря с Аллеи Сент-Джеймс и маленькая вазочка с мёдом. Сиэль любил мёд, но никогда не просил его, считая это ещё одной слабостью. Мишель любила джем, но делала вид, что ей всё равно, хотя Себастьян знал — она съедала его с большим удовольствием, когда никто не смотрел. Он знал их привычки лучше, чем они сами. Каждую маленькую странность, каждую тайную слабость, каждый страх. Он взял поднос и направился в спальню Сиэля. 6:45 — Пробуждение графа Дверь открылась без единого скрипа — Себастьян смазывал петли каждую неделю, чтобы они никогда не издавали звука, нарушающего тишину утра. В комнате пахло книгами, воском и едва уловимым ароматом лаванды. Это леди Мишель ставила свечи у кровати брата каждую ночь — она верила, что лаванда помогает ему спать спокойнее. Однажды она вернулась из Лондона с небольшим свёртком и молча поставила свечи у кровати Сиэля. Себастьян тогда спросил её, что это, и она впервые за долгое время заговорила. Её голос был тихим, почти шёпотом: — Я была у леди Эшворт. Она дала мне журнал, там было написано... что лаванда помогает от кошмаров. Её муж страдает от бессонницы, и она ставит такие свечи в его кабинете. Ей посоветовал это сделать лекарь. Она сказала, что это помогает и я подумала... может быть, это поможет и Сиэлю. Себастьян тогда не стал говорить ей, что леди Эшворт была известной сплетницей, которая верила в любую ерунду, если та была красиво упакована. Себастьян знал, что это не так, что его кошмары не прогонит ни одна свеча, но никогда не говорил ей. Пусть верит. Это делает её счастливее. Он просто кивнул и сказал: — Это очень заботливо с вашей стороны, леди Мишель. — Она тогда почти улыбнулась. С тех пор она ставила эти свечи каждую ночь. Даже когда они ссорились, даже когда она злилась на брата за его холодность, даже когда он говорил ей, что она тратит время на глупости. Она всё равно ставила свечи, зажигала их и смотрела, как огонь танцует на фитиле. Себастьян знал, что это бесполезно, он не мог не уважать её упорство. Это была её маленькая война с тьмой, которая жила внутри её брата. Сиэль лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, одеяло сбилось к ногам. Он спал в ночной сорочке, напоминающей рубашку, но с декоративными пуговицами. Она была слишком большой для него — явно не его размера, слишком широкой в плечах и слишком длинной. Себастьян поставил поднос на прикроватный столик и остановился у изголовья, разглядывая спящего мальчика. В теплом утреннем свете, пробивающемся сквозь неплотно задёрнутые шторы, Сиэль казался ещё более хрупким. Но Себастьян знал, что за этой хрупкостью скрывается режущая сталь. — Мой лорд, — тихо позвал он. — Без пятнадцати семь. Ваш утренний чай, сэр. Сиэль не шевельнулся. Его дыхание было ровным, но пальцы сжимали простынь под подушкой так, что побелели костяшки. Себастьян мог видеть, как его губы шевелятся, произнося беззвучные слова. — Мой лорд, — повторил Себастьян чуть громче. — Просыпайтесь. У вас сегодня много дел. Письма от ваших поставщиков, визит от королевского поверенного и, если позволите, весьма занимательное дело о пропавшем докторе. Сиэль вздохнул во сне и перевернулся на бок, но глаза не открыл. Себастьян знал, что действует на графа лучше любых будильников, и решил применить своё секретное оружие. Он театрально вздохнул и произнёс, делая вид, что разговаривает сам с собой: — Как жаль, что свежие круассаны от пекаря с Аллеи Сент-Джеймс остынут, пока мой лорд изволит спать. И свежий газетный выпуск потеряет свою актуальность, пока его не прочитают за завтраком. Впрочем, я уверен, что леди Мишель проявит к этому больший интерес... Сиэль приоткрыл один глаз — голубой, мутный со сна, но в нём уже зажглась искра раздражения. Он узнал этот голос, этот тон, эту манеру растягивать слова. — Ты лжёшь, — прохрипел он. — Ты не заказывал круассаны и газеты привозят только к десяти. Ты пытаешься меня обмануть, как всегда. — Я никогда не лгу, мой лорд, — ответил Себастьян с идеальной улыбкой, чуть склонив голову. — Я ввожу вас в заблуждение с единственной целью — поднять вас с постели. Это две разные вещи. Что касается газет... я предусмотрительно попросил мальчика-посыльного забрать утренний выпуск с почтовой станции, так что он ждет вас в малой гостиной. А круассаны, смею вас заверить, я заказал вчера вечером. Сиэль фыркнул, но поднялся на кровати, облокотившись на подушку, взлохмаченный и сонный. Его волосы торчали в разные стороны, а сорочка сползла с плеча, открывая бледную кожу ключиц и плеч. Он заметил взгляд Себастьяна, который задержался на обнажённой коже дольше, чем того требовали приличия, и натянул рубашку обратно. — Не смотри, — буркнул он, отводя взгляд. — Я лишь смотрю на своего хозяина, мой лорд, — сказал Себастьян, его глаза уже успели налиться демоническим пламенем. Сиэль знал, что это значит. Желание. — Возьми себя в руки, — холодно отрезал Сиэль. — Ты — дворецкий, а не распутная шавка. Я не потерплю таких взглядов. — Как прикажете, мой лорд, — глаза Себастьяна мгновенно вернули человеческий облик, а на лице снова появилась безупречная маска. — Ваш чай остывает. Он протянул ему чашку с чёрным чаем. Сиэль взял её, сделал осторожный глоток и поморщился. — Горячо. Ты мог бы остудить его. — Так и должно быть, мой лорд. Утро должно быть горячим, чтобы разбудить ваш ум. К тому же, горячий чай лучше раскрывает аромат. Я стараюсь, чтобы ваше утро было идеальным. — Ты невыносим. Ты знаешь это? — Благодарю, мой лорд. Я стараюсь. Быть невыносимым — это искусство, и я им владею в совершенстве. Сиэль сделал ещё глоток, и его лицо немного расслабилось. Чай был идеальным — как всегда. Две ложки сахара, ровно столько, сколько он любил, хотя ни разу в жизни не признавался в этом вслух. Он снова отпил, и тепло разлилось по телу, прогоняя остатки сна. — Как Мишель? — спросил он, ставя чашку на столик и проведя рукой по спутанным волосам. — Леди Мишель ещё спит, — ответил Себастьян, поправляя шторы и впуская в комнату яркий утренний свет. — Я оставлю её на десять минут дольше. Вчера она легла поздно — читала до двух часов ночи. «Стихи о снадобьях и смерти», если мне не изменяет память. Сборник старинных рецептов и ядовитых растений в поэтической форме. Весьма тяжелое чтиво перед сном, если позволите заметить. Сиэль нахмурился, меж бровей залегла глубокая складка. — Опять читает по ночам? Ей нужно спать больше. Передай ей от Моего Имени, чтобы не смела ложиться после полуночи. Я не потерплю, чтобы она губила своё здоровье из-за каких-то книг. Он сделал паузу, подчёркивая вес своих слов, и продолжал с той холодной официальностью, которая появлялась, когда он говорил как жестокий граф, а не как любящий брат. Себастьян знал, что означают эти слова. «От Моего Имени» — это была не простая фраза, это был официальный оборот речи, которым пользовались аристократы, когда хотели подчеркнуть, что приказ исходит не от человека, а от титула, от власти, которая стояла за этим именем. Так говорил его отец, когда хотел, чтобы его слова воспринимались как закон. Так говорила королева, когда употребляла своё королевское «Мы», превращая своё желание в волю целого двора, в волю самой короны. Он знал, что Мишель может проигнорировать просьбу брата, но она никогда не ослушается приказа графа. — Вы тоже спите мало, мой лорд. Вы ложитесь в час, а просыпаетесь в шесть. Это вредно для здоровья и для вашей эффективности. Если вы будете продолжать в том же духе, вы долго не протянете. — Моё здоровье — не твоя забота, — жестко отрезал Сиэль. — Твоя забота — исполнять мои приказы. И точка. — И заботиться о вашем здоровье, — поправил его Себастьян. — Это часть моих обязанностей, мой лорд. И о здоровье леди Мишель тоже. Вы оба — мои хозяева, моя забота распространяется на обоих. Если с вами что-то случится, мне придётся искать новый источник питания, а это крайне хлопотно. Сиэль хотел возразить, но в этот момент Себастьян резко повернул голову, будто почуяв что-то своим животным нутром, и перевёл взгляд к двери. Его ноздри слегка расширились, словно он улавливал запах. — Госпожа проснулась, милорд. Позвольте удалиться к ней, чтобы поприветствовать и помочь начать её утро. — Разрешаю. Проваливай. Себастьян поклонился с идеальной грацией и бесшумно вышел, прикрыв за собой дверь. Сиэль остался один в полумраке спальни, глядя на чашку с остывающим чаем. Его пальцы дрогнули, и он провёл ими по нежной коже века — там, где демон выжег клеймо шесть лет назад. Оно всё ещё горело. Оно всегда горело. Напоминание о том, что он грешник божий и продал свою душу дьяволу. Он допил чай, отставил чашку и начал подниматься с кровати, чувствуя, как холодный утренний воздух касается его обнажённых ног. Сегодня будет долгий день. 7:15 — Малая гостиная, завтрак Мишель вошла в столовую с лёгким шуршанием юбок, и солнечный свет, пробивающийся сквозь высокие окна, на мгновение заиграл в её тёмно-серых, таких же как у ее брата, волосах. Она выбрала простой голубой ансамбль — юбка без кринолина и жакет, она ненавидела пышные уборы и говорила, что они мешают дышать, двигаться и чувствовать себя свободной. Волосы были уложены в пучок, несколько прядей выбивались, обрамляя её бледное лицо. Глаза темные и холодные смотрели прямо на него, как дикое ночное море, освещаемое лишь одинокой луной. За утренним столом они всегда собирались в малой гостиной — уютной комнате с бордовыми шторами, полированным дубовым столом и мягкими креслами с высокой спинкой. Сиэль сидел во главе стола — высокая спинка кресла подчёркивала его статус, но не скрывала хрупкости фигуры. Перед ним лежала стопка утренних писем, и он хмурился, читая очередное послание с явным раздражением. По правилам этикета, самая почетная женщина из присутствующих должна занимать место по правую руку от лорда — если бы сегодня был приём, это место заняла бы какая-нибудь герцогиня или графиня. Сестра, жена или кто-нибудь из родственниц никогда не занимали это место. Жена садилась напротив мужа — во главе противоположного конца стола, как хозяйка дома, это было её место, её законное право. Мишель села напротив медленно, с достоинством, как будто это было самое естественное действие в мире. Она сидела там, где должна была сидеть хозяйка, а он — там, где должен был сидеть хозяин. Себастьян стоял у стены, сложив руки за спиной, готовый в любой момент подать или убрать блюдо. На столе стояли тарелки с омлетом, свежими овощами, сыром и холодным мясом, а также ваза с фруктами и корзина с хлебом. Каждое блюдо было расположено с идеальной симметрией, и ни одна деталь не нарушала гармонии утра. Мишель намазывала джем на тост и слушала, как Сиэль ворчит на утреннюю корреспонденцию, когда она подошла к столу. — Доброе утро, дорогой брат, — сказала она, разворачивая салфетку на коленях. — Я слышала, как ты ругал Себастьяна сегодня утром. Сиэль покраснел, отрывая взгляд от письма и встречаясь с её улыбающимися глазами. — Я не ругал. Я говорил твёрдым голосом. Это большая разница. Если я не буду с ним строг, то он совсем распоясается. Ты же знаешь, что он начинает думать, что может всё, когда ему позволяют слишком многое. — О, я знаю, — усмехнулась Мишель, откусывая кусочек тоста и жуя с удовольствием. — Он может быть просто невыносимым, когда хочет. Но, признайся честно, дорогой брат, он — лучший дворецкий во всём Лондоне. Возможно, даже во всей Европе. — Я признаю, что он — лучший демон, который служит мне, — высокомерно поправил Сиэль. — Он — инструмент. Идеальный, да, но всё же инструмент. Его следует иногда ставить на место, чтобы он не забывал, кто здесь хозяин, а кто слуга. Это педагогика. — Ты всегда так говоришь, — улыбнулась Мишель, но в её улыбке не было осуждения. — Иногда он заслуживает пряник, а не кнут. Даже демоны ценят доброту, когда она искренняя. — Я знаю, как обращаться со своими слугами, даже с демоническими., — отрезал Сиэль, его голос зазвучал с той самой язвительной ноткой, которая появлялась, когда он чувствовал, что его компетентность подвергают сомнению. Себастьян бесшумно приблизился и поставил перед Мишель её чашку — зелёный чай с жасмином, идеальной температуры, с тонким ароматом, который она любила больше всего. Рядом он положил маленькое блюдце с долькой лимона, зная, что она любит добавлять его в чай, хотя никогда не просила. Лимон — ещё одна её маленькая тайна. — Благодарю, Себастьян, — сказала она, принимая чашку и вдыхая аромат. — Ты единственный, кто умеет заваривать его правильно. Сиэль не умеет, хоть и пытался однажды. — Я вообще не умею заваривать чай, — буркнул Сиэль, не поднимая глаз от письма, которое, судя по его лицу, не приносило ему радости. — Для этого есть слуги. — Ты просто не обучен этому ремеслу, — усмехнулась Мишель, намазывая джем на второй тост. — Я — граф, — раздраженно повторил Сиэль. — У меня есть право не уметь чего-то, я плачу людям за то, чтобы они делали это за меня. Это называется цивилизацией и разделением труда. Себастьян стоял в стороне, сложив руки за спиной, и наблюдал за ними с едва заметной улыбкой. Каждое утро повторялось одно и то же: они дразнили друг друга, спорили, но в их голосах слышалась такая теплота, что даже он, демон, чувствовал что-то отдалённо напоминающее нежность. Или, по крайней мере, любопытство. Он не был уверен, что способен на более глубокие чувства. — Ещё один идиот, — сказал Сиэль, бросая письмо на стол с таким видом, будто оно оскорбило его. — Граф Нортон просит меня выступить на его балу в качестве... «почётного гостя». Он думает, что я буду танцевать с его дочерью. Я, граф Фантомхайв, буду развлекать какую-то девицу, которая только и мечтает о моём титуле. — Ты умеешь танцевать, — заметила Мишель с притворным удивлением, поднимая бровь. — Но согласишься ли ты на это представление? Или ты предпочтёшь выставить себя невеждой, который боится бальных залов? — Я умею всё, что мне нужно, — холодно ответил Сиэль, и его глаза сверкнули. — Но я не собираюсь развлекать маленьких скучающих аристократок. У меня есть дела поважнее, чем топтаться в бальном зале с девицами, которые мечтают о моём состоянии. К тому же, я не собираюсь танцевать с кем-то, кто не умеет даже говорить о чём-то более серьёзном, чем погода и последние сплетни. Себастьян кашлянул, прикрывая улыбку, и подошёл к столу, чтобы забрать пустую тарелку Мишель. — Леди Мишель, если позволите, я принесу вам ещё чай? — спросил он с безупречной вежливостью. — И, возможно, что-то ещё? У меня есть свежие вафли с клубникой, которые, смею надеяться, будут достойны вашего стола. — Да, пожалуйста, — она протянула ему чашку, и в её глазах мелькнула озорная искра. — И будь более внимателен, Себастьян. Не хочу получить червивую ягоду, как в тот раз. Себастьян замер на мгновение, и его идеальная улыбка дрогнула — впервые за всё утро. Его брови чуть приподнялись, и он перевёл взгляд с её лица на пустую тарелку в своих руках, как будто ожидал, что оттуда выскочит нечто. — Леди Мишель... — медленно произнёс он, и его голос стал чуть более осторожным, чем обычно. — Я боюсь, что не совсем понимаю вашу метафору. Вы хотите сказать, что мои ягоды были червивыми? Или это намёк на то, что качество моих фруктов оставляет желать лучшего? — О, нет, — серьёзно сказала она, хотя в её глазах уже заплясали смешинки. — Наоборот, это был комплимент. В народе говорят, что если в ягоде завелись черви, значит, она была настолько спелой и сладкой, что даже природа не смогла устоять. Только лучшие плоды привлекают внимание. Она сделала паузу, наслаждаясь его замешательством, и добавила с лёгкой усмешкой: — К тому же, та ягода была двойной. Знаешь, в народе говорят, что если отыскать две сросшиеся ягоды — это знак судьбы. Одни видят в этом предвестие удачи, другие — обещание взаимной любви. Говорят, такая ягода связывает двоих, словно невидимой нитью, и уже не разорвать эту связь, сколько ни пытайся. А в моей ягоде оказались черви, — она картинно вздохнула и облокотилась подбородком о сложенный перед собой руки, продолжая размышлять вслух. — Прямо как наш демон, который проник в две жизни и связал их навечно, но не как хранитель, а как тот, кто день за днём, ночь за ночью разлагает саму суть, превращая невинность в грех, а чистоту — в порочную зависимость. И мы позволяем ему это, Сиэль. Более того — мы жаждем этого. Забавно, не находишь? Она подняла на Себастьяна взгляд, и в нём было столько вызова и скрытой нежности, что даже демон на мгновение замер. Её слова звучали как игра, но в них пряталась правда — та, которую они все трое знали, но редко произносили вслух. Он смотрел на неё, пытаясь понять, шутит она или говорит правду. Его демоническое чутьё подсказывало, что она врёт, но в её голосе было столько убеждённости, что он на мгновение заколебался. Никто никогда не мог так вывести его из равновесия, как она. — Я польщён вашим вниманием, — ответил Себастьян, его улыбка стала чуть шире, почти хищной, когда он услышал ее смех. — Вы сравниваете меня с червями. Это, безусловно, самый изысканный комплимент, который я слышал за последние столетия. Но я должен заметить, леди Мишель, если вы продолжите так шутить, я могу воспринять это как личную вендетту. И тогда ваше утреннее меню может стать... менее разнообразным. — Ты не посмеешь. — Вы уверены, леди? Себастьян принял тарелку и направился к двери, но остановился, когда Сиэль взял в руки ещё одно письмо — с гербом, которого они не видели раньше. — Что это? — спросила Мишель, заметив, как изменилось лицо брата. Сиэль вскрыл письмо и начал читать, и его брови с каждой секундой хмурились всё сильнее. Тишина в комнате сгустилась, нарушаемая только шелестом бумаги. — От маркиза Рэнсома, — сказал он наконец, и его голос звучал глухо. — Его дочь больна, страдает бессонницей, галлюцинациями, судорогами. В довесок к этому его слуги пропадают. Он подозревает отравление, но врачи не дают конкретных заключений. Мишель поставила на блюдце фарфоровую чашку, её лицо вмиг стало серьёзным. Она сразу поняла, что это значит — она узнала этот тон его голоса. — Звучит серьёзно. — Он просит меня приехать сегодня же, — продолжал Сиэль. — Старый дурак думает, что это проклятие или происки конкурентов. Но я чувствую здесь что-то другое. Он положил письмо на стол и провёл пальцем по сургучной печати, словно пытаясь разгадать её тайну. Себастьян вернулся в комнату с чайником и остановился у стола, и Мишель заметила, как его глаза мгновенно налились алым. — Маркиз Рэнсом, — произнёс он задумчиво. — В его доме жил доктор Кроули, тот самый, который консультировал королевскую семью по поводу нервных расстройств. Он пропал три недели назад, интересное совпадение, не находите, Ваши сиятельства? Сиэль посмотрел на демона с лёгким удивлением. — Ты уже знал? — Я знаю всё, что происходит в Лондоне, мой лорд. Это часть моей работы, — ответил Себастьян с безупречной вежливостью. — Я лишь ждал подходящего момента, чтобы сообщить вам эту новость. Сиэль задумчиво откинулся на спинку стула, и его пальцы на мгновение сжали край стола, словно он искал опору. Он перевёл взгляд на Мишель, и в его глазах мелькнула тень беспокойства — та самая, которую он всегда прятал за маской холодности. Он вздохнул и обратился к сестре: — Нам понадобится твоя помощь, сестра, — сказал он мягче. — Твои знания в медицине и лéкарстве бесценны. Ты знаешь, что это опасно, и я как всегда не хочу, чтобы ты ехала с нами на такое дело... но я также знаю, что твой острый ум и женское чутье не раз помогали нам. Мишель только скромно кивнула. — Благодарю за такую высокую оценку моих скромных знаний, — сказала она с лёгкой усмешкой. — Я еду с вами. Она повернулась к Себастьяну, и её голос стал твёрже: — Себастьян, готовь карету через час и возьми с собой всё необходимое — мы не знаем, с чем столкнёмся. — Как прикажете, миледи. Всё будет готово в назначенный час. Демон поклонился с безупречной грацией и бесшумно вышел, но Мишель успела заметить, как на мгновение его взгляд задержался на ней дольше, чем того требовал этикет. В этом взгляде было что-то тёплое и одновременно тревожное. Он знал что-то, чего не говорил им. Что-то, что прятал за своей идеальной улыбкой. — Сиэль, — тихо сказала она, повернувшись к брату. — Ты чувствуешь это? Здесь определенно что-то не так. Это не просто совпадение, не случайность, чувствую словно кто-то ведёт нас туда. Сиэль посмотрел на неё в ответ, и его глаза потемнели. Он медленно кивнул, и его голос был глубже, чем обычно. — Я знаю, — сказал он, каждое слово звучало как приговор. — Твоя интуиция никогда не подводила нас, поэтому мы и едем. Мы должны знать, что происходит, когда туман сгущается вокруг нас. Она кивнула, и в этом молчании было больше, чем в любых словах. Она слегка улыбнулась, и в её глазах мелькнула тень той самой мудрости, которая делала её такой непохожей на других. — Ты слишком хорошо обо мне думаешь, — ответила она, в ней не было скромности — только лёгкая насмешка над собой. — Я думаю о тебе ровно столько, сколько ты заслуживаешь, — сказал он. — Ты знаешь яды и лекарства, ты знаешь травы, ты знаешь, как читать людей по их лицам. Но главное — ты знаешь, когда нужно остановиться и прислушаться к тому, что говорит твоя сущность. А это, поверь мне, бесценно. Она подняла на него взгляд. — Ты хочешь спрятать меня, но знаешь, что я не дамся, — сказала она с лёгкой усмешкой. — Ты знаешь, что я пойду за тобой, даже когда утро не будет приносить света. Он посмотрел на неё, он чувствовал ту особенную смесь гордости и беспокойства, которую он испытывал только рядом с ней. — Знаю, — его голос дрогнул. — Это меня и пугает больше всего. Ты слишком смелая, сестра. Слишком умная. — Тогда не защищай, — ответила она. — Будь рядом. Это единственное, что мне нужно. Он хотел сказать что-то ещё, но в этот момент его взгляд упал на её руки — тонкие, изящные, но сильные. Руки девушки, что стала женщиной слишком рано, та, которая пережила ад и вышла из него целой. Он восхищался ими, её мудростью, её изяществом, её стойкостью, её способностью чувствовать то, что другие не замечали. — Ты права, — сказал он наконец. Когда Себастьян снова вошёл в комнату, чтобы убрать посуду, она поймала его взгляд и прошептала одними губами: — Будь внимательнее. Он чуть склонил голову в ответ, и его губы беззвучно произнесли: — Всегда. 9:45 — Особняк маркиза Рэнсома Карета остановилась у массивных кованых ворот особняка, и Мишель почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она не была суеверной — после всего, что пережила, она перестала верить в приметы. Но это чувство она знала слишком хорошо. Особняк маркиза выглядел богато, но чувствовалось запустение: пыль и поросшая трава на подъездной дорожке, тусклые фонари, затёртые ковры на ступенях. Каменные колонны, когда-то белоснежные, теперь были покрыты серым налётом, а лепнина на фасаде казалась облупившейся, словно дом медленно умирал вместе со своей семьей. — Вдали густиться морок, — прошептала Мишель, когда Себастьян помог ей выйти из кареты. — Я тоже чувствую, — ответил он, его глаза на мгновение сверкнули алым, прежде чем он взял себя в руки. — Дом пропитан страхом. Здесь долго жили в ужасе. Это оставляет след, даже в воздухе. Сиэль уже стоял у входа, нетерпеливо постукивая тростью по мостовой. Его лицо было непроницаемо, но Мишель знала его достаточно хорошо, чтобы заметить напряжение в плечах. Он тоже чувствовал это. Маркиз встретил их у входа — седой, дрожащий старик, который выглядел так, будто не спал неделю. Его руки тряслись, глаза были опухшими, красными от слёз и бессонницы, а костюм висел на нём мешком, словно он потерял вес за последние дни. Он почти упал на колени, когда увидел Сиэля. — Ваше светлость! — воскликнул он, хватая графа за руку с отчаянной мольбой. — Благодарю вас за то, что вы откликнулись на мою ничтожную просьбу! Моя дочь... она почти при смерти! Доктора разводят руками, а я... — Поднимитесь, маркиз, — холодно сказал Сиэль, отстраняясь и стряхивая его руку, как назойливое насекомое. — Я здесь не для того, чтобы выслушивать ваши причитания. Где ваша дочь? — Наверху! — Маркиз закивал, хватая воздух ртом. — Пойдёмте, я провожу! Она в своей комнате, она почти не спит, она говорит, что голоса в стенах... она твердит, что кто-то зовёт её из темноты... — Ведите, — нетерпеливо сказал Сиэль. — И постарайтесь не тратить моё время на пустые слова. Я здесь, чтобы видеть, а не слушать. Они прошли через большой холл, и Мишель заметила, как быстро двигается Сиэль — он уже перешёл в режим расследования, его глаза сканировали каждую деталь: потёртый ковёр, пыльные люстры, запах чего-то сладковатого и приторного в воздухе. Себастьян шёл за ними, и его демоническая сущность чуть проявилась — тьма сгустилась вокруг него, делая его фигуру почти невидимой в полумраке коридора. Мишель следовала за братом, и Себастьян, как и полагалось идеальному дворецкому, предлагал ей руку, когда они поднимались по лестнице. Это был жест вежливости, этикетное правило, но в том, как его пальцы сжимали её ладонь, чувствовалось нечто большее — защита, забота, принадлежность. Сиэль шёл впереди, чуть впереди маркиза, но не настолько, чтобы казаться невежливым — он давал хозяину дома возможность указывать путь, но при этом сохранял главенствующее положение в этой ситуации. Его шаги были уверенными, трость отбивала ровный ритм по каменному полу. Когда они поднялись на второй этаж, маркиз остановился у массивной дубовой двери, украшенной резьбой. Она была искусной, но со временем покрылась трещинами, словно сама дверь устала быть красивой. — Она здесь, — прошептал он, и его голос дрожал. — Но пожалуйста, будьте осторожны, иногда она кидается. Она не узнаёт меня. Она говорит, что я... что я хочу убить её... Сиэль бросил на него короткий взгляд, полный холодного презрения, и без стука толкнул дверь. Себастьян остался на пороге, чуть позади Мишель, готовый в любой момент войти, но не нарушая границ этикета, которые требовали, чтобы слуга входил в комнату только после хозяев. В комнате было темно — шторы задёрнуты так плотно, что даже солнечные лучи не проникали внутрь. В воздухе витал запах лекарств, пота и страха, смешанный с приторным ароматом увядших цветов, стоящих в вазе на туалетном столике. На кровати под балдахином лежала молодая девушка, лет девятнадцати, с болезненно зеленоватой кожей и тёмными кругами под глазами. Она тряслась и бормотала что-то бессвязное, её пальцы вцеплялись в одеяло, то натягивая его между пальцев, то в минуты просветления отпуская. — Голоса... — шептала она. — Они в стенах... они говорят мне... убить... убить всех... Он говорит, что я должна... Мишель остановилась у порога. Она узнала этот взгляд — пустой, отсутствующий, наполненный ужасом. Она знала, что такое слышать голоса. Она знала, что такое видеть тьму там, где должен быть свет. Я тоже слышала их, — подумала она. — В том храме. Я слышала, как кричит Сиэль. Как плачет Михаэль. Как рыдает Астрея. Она сделала шаг вперёд, но Сиэль мягко, почти незаметно, коснулся её плеча, останавливая. Его пальцы сжались на мгновение — не сильнее, чем нужно, чтобы она поняла, что он хочет сказать ей что-то важное, но чтобы никто из посторонних не заметил этого жеста. — Подожди, — сказал он тихо. — Дай мне сначала осмотреться. Он подошёл к окну и резко отдёрнул шторы, комнату залил яркий свет. Девушка заметалась по кровати, как пойманная гарпия, зажмурилась и издала жалобный, пронзительный стон, закрывая лицо руками, будто свет обжигал её. — Свет... уберите свет... — прошептала она, закрывая лицо руками. — Нет, — твёрдо сказал Сиэль. — Вы будете сидеть при свете, леди. Тьма питает ваши страхи. Только свет может развеять её, только свет — ваше лекарство. Он отвернулся от маркиза, который, забыв о приличиях, кинулся к постели любимой дочери, словно она могла исчезнуть. Сиэль повернулся к Мишель, и в его глазах мелькнула та особенная теплота, которую он позволял себе только в те мгновения, когда они оставались вдвоём. Он подошёл к ней вплотную, сократив расстояние до неприлично близкого, благо маркиз был увлечен только дочерью, чтобы заметить происходящее. Он нашёл её ладонь в складках юбки, коснулся мягко, почти незаметно, словно случайное прикосновение. Он наклонился к её уху так близко, что пряди её волос, обрамляющие лицо, зашевелились от дуновения его губ, и прошептал тихо, так, чтобы ни один посторонний слух не уловил ни единого звука, конечно, кроме демонического. — Мишель, — прошептал он ее имя. — Твои руки знают, как лечить. Ты чувствуешь боль, которую другие не видят. Подойди к ней. Помоги ей, — заклинал он ее. Он не приказывал, он просил. И в этой просьбе было больше силы, чем в любом приказе. Это был жест, нарушающий все правила этикета. В чужом доме, при посторонних, мужчина не должен был касаться женщины, особенно своей сестры, с такой интимной близостью. Это был жест уважения — глубокого, искреннего, почти благоговейного. Жест, которым мужчина обращался к женщине, чьей силой он восхищался, чьей мудрости он доверял, чьей чуткости он завидовал. Он отпустил её руку, и она почувствовала, как тепло его пальцев исчезает, оставляя на коже лёгкий след, будто прикосновение ангела. Мишель кивнула и осторожно подошла к кровати, стараясь двигаться медленно, чтобы не напугать девушку ещё больше. Дочь маркиза вздрогнула, когда Мишель села на край матраса, но не отпрянула. Она медленно протянула руку и коснулась пальцев больной. — Тебе не страшно, — прошептала Мишель, глядя в глаза дочери маркиза. — Я здесь. Ты не одна. Слышишь? Ты не одна. Девушка замерла, её дыхание выровнялось, словно кто-то невидимый коснулся её груди и успокоил биение сердца. Она медленно открыла глаза — широко, с надеждой, которая была почти невыносимой. — Это ты? — прошептала девушка, и голос её стал чуть громче. — Ты та, кого я слышу? Ты — свет? Мишель не ответила, любой ответ будет ложью. Вместо этого она обернулась к Себастьяну, который стоял у двери с её небольшим кожаным чемоданчиком, привезённым из поместья. — Себастьян, — звонко позвала она, голос её звучал твёрдо, не терпя ни малейшего возражения, та самая склонность повелевать, которую она всегда демонстрировала при посторонних, показывая всем, что она — не просто аристократка, сестра графа, а полноправная дочь своего отца, управительница всех дел Фантомхайвов, привыкшая требовать и приказывать. — Достань коробочку с сушёным шалфеем и мятой. Залей их теплой водой и дай мне. Быстро. Себастьян бесшумно приблизился, открыл чемоданчик — его движения были точными, сосредоточенными, как у слуги, который знает, кто господствует. Он достал маленькую деревянную коробочку, в которой лежали пучки сухих трав, и аккуратно, не пролив ни капли, залил их водой из графина, стоявшего на туалетном столике. Через минуту он протянул Мишель чашку с тёплым настоем, от которого поднимался лёгкий, терпкий аромат. — Пей, это настой из трав. Он успокоит твой ум и вернёт тебе силы. Он поможет тебе почувствовать себя лучше. Мишель приняла чашку и поднесла её к губам девушки. Она помогла ей сделать глоток медленно и осторожно. Девушка послушно открыла рот, и Мишель почувствовала странный аромат — он поднимался от губ больной, смешиваясь с травяным запахом. Аромат был резким, дурманящим, почти отталкивающим, но едва уловимым, словно он прятался под слоями духов. Мишель аккуратно вытерла губы девушки краем полотенца, лежавшего на тумбочке. Её пальцы задержались на её губах дольше, чем требовала необходимость, словно она проверяла что-то. Она провела большим пальцем по нижней губе девушки, жест был странным, почти неприличным. Затем, не отрывая взгляда от лица девушки, Мишель медленно поднесла палец к своим губам и лизнула его. Она чувствовала на коже остатки настоя, горечь трав. Но под ними был тот самый странный привкус, который она искала. Он был горьковатым, металлическим, он оседал на языке, как тонкая плёнка. В этот момент, когда пальцы Мишель коснулись губ больной, мир перевернулся. Она снова в храме. Она слышит их голоса — низкие, тягучие, как патока, которая душит. Она чувствует их руки на своём теле — липкие, грубые, оставляющие следы. Она видит их лица под масками — глаза, горящие тем самым огнём, который она запомнила навсегда. Она слышит крики братьев. Она видит, как Сиэль бьётся в клетке, как его лицо залито кровью, как он выкрикивает её имя снова и снова, пока голос не срывается. Она видит, как Михаэль закрывает глаза и уходит внутрь себя, потому что он больше не может смотреть на то, что они делают с ней. «Смотри на меня, — шепчет она себе. — Смотрите на меня. Мы вместе.». Они берут её снова. И снова. И снова. Но она не закрывает глаза. Она смотрит на братьев. Они смотрят на неё. Мишель медленно моргнула, видение исчезло, оставляя после себя лишь горький привкус на языке и дрожь в пальцах. Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как воздух возвращается в лёгкие через силу, и отдернула руку от губ девушки, которая теперь спала спокойно. Она поднялась на ноги, но пошатнулась — едва заметно, но достаточно, чтобы Себастьян, который наблюдал за ней с того момента, как она коснулась больной, заметил это движение. Он буквально подлетел к ней также бесшумно как и всегда, и мягко коснулся её локтя, поддерживая, но не привлекая внимания. — Леди Мишель, — прошептал он так тихо, что только она могла слышать. — Вы бледны. Позвольте мне проводить вас вниз. Она кивнула, позволяя ему взять её под руку. — Просто усталость, — прошептала она в ответ, стараясь, чтобы голос не дрожал. Его лицо было непроницаемо, но его глаза — алые, как горящие угольки смотрели на Мишель с выражением, которое она не могла прочитать. Он сжал её локоть чуть крепче — жест, который никто из посторонних не заметил бы, но она поняла. Он знал. Он видел. Затем он повернулся к Сиэлю и произнёс ровным, безупречно вежливым голосом: — Мой лорд, леди Мишель утомилась. Она желает выпить чаю внизу, пока вы будете проводить допрос. Позвольте мне сопроводить её в гостиную. Сиэль бросил на неё короткий цепкий взгляд. Убедившись, что она не в порядке, он не стал спорить. Вместо этого он повернулся к маркизу, который стоял рядом, всё ещё бледный от пережитого волнения, и сказал: — Мы желаем воспользоваться вашим гостеприимством, маркиз. — снисходительно произнёс Сиэль. — Говорят, в былые времена вы слыли заядлым ценителем китайских чайных сортов. Пусть ваши слуги приготовят гостиную, там будет удобнее продолжить беседу. Моя сестра нуждается в отдыхе после небольшого путешествия, а у меня накопилось несколько вопросов к вашему персоналу. Маркиз спохватился, закивал и засуетился, словно старый маятник, который никак не мог остановиться. Он понимал, что невежливо, когда гости сами напоминают о таких вещах. Чувство вины и благодарности смешалось в нём с желанием казаться гостеприимным хозяином. — Конечно, конечно, Граф! Графиня!— воскликнул он, кланяясь им обоим поочерёдно — сначала Сиэлю, затем Мишель. — Прошу за мной! Я распоряжусь, чтобы всё подготовили в лучшем виде. Уверяю вас, моя скромная коллекция поразит ваш тонкий вкус, я собирал её годами, объездил пол-Европы в поисках редких сортов. Он засеменил вперёд, показывая путь, и Сиэль последовал за ним с видом человека, привыкшего, чтобы ему подчинялись. Себастьян чуть наклонился к уху Мишель, и его голос был тихим, почти невесомым: — Я подам вам чай с мятой и мёдом. Это поможет успокоить мысли. А пока... вы сможете вдоволь насладиться представлением. Иногда созерцание чужих тягот и работа ума — лучшее средство от навязчивых воспоминаний. Она вскинула на него взгляд, в котором сверкнула искра раздражения, будто он упрекнул её в слабости. Но в глубине мелькнула благодарность, которую она не могла скрыть, как бы ни старалась. — Ты всегда знаешь, что нужно, — прошептала она. — Это моя работа, — ответил он с лёгкой улыбкой, которая исчезла так же быстро, как появилась. — И моя забота, моя единственная госпожа. Гостиная маркиза Рэнсома оказалась просторной, но неуютной — тяжёлые фиолетовые шторы смотрелись вычурно, массивная мебель из венге, пыльные канделябры и запах застоявшегося воздуха, в котором смешались табак, старый сженый воск и годы запустения. Камин был холодным, и только несколько свечей горели на каминной полке, отбрасывая длинные тени на стены. Мишель опустилась в одно из кресел с высокой спинкой, стоящее у камина, — место, которое давало ей возможность наблюдать за всем, что происходит в комнате, но при этом оставаться в тени. Себастьян бесшумно поставил перед ней чашку с дымящимся чаем — мятным, с мёдом, именно таким, как она любила. Сиэль занял центральное кресло — то, что стояло напротив входа, — и его фигура в полумраке казалась почти статуей. Он скрестил ноги и положил руки на подлокотники, и Мишель заметила, что его пальцы чуть заметно сжимаются — он нервничал, но только она могла заметить этот жест. Себастьян, как и полагалось идеальному дворецкому, встал у стены, готовый в любой момент подать чай или убрать посуду. Но Мишель заметила, что он выбрал место, откуда мог видеть её, даже не поворачивая головы. Слуга не должен был стоять так, чтобы его взор падал на госпожу. Слуга не должен был лишний раз даже взглядом касаться женщины, особенно незамужней, особенно, когда та сидела в кресле. Но он стоял именно так. Она подняла на него взгляд, и он встретил его, не отводя глаз. В этом взгляде было то, что никто из посторонних не заметил бы, но она знала, так он контролировал происходящее. Вскоре в гостиную начали входить слуги, вызванные маркизом для допроса. Они были разного возраста — от мужчины в возрасте, который держался с достоинством, но испуганно поглядывал по сторонам, до молодой экономки, чьё лицо было белым, как мел. Они встали у стены, вытянувшись, не зная, куда смотреть. Сиэль выждал мгновение, давая им прочувствовать тяжесть своего присутствия, затем медленно обвёл их взглядом. — Благодарю вас за то, что нашли время, — начал он с той ледяной вежливостью, которая заставляла людей чувствовать себя виноватыми уже за одно то, что они стоят перед ним. — Я уверен, у каждого из вас есть дела, более важные, но это дело касается благополучия вашей госпожи. Он сделал паузу, давая своим словам осесть в воздухе, и в этот момент Мишель, сидевшая в кресле у камина, поднялась. Она сделала это без суеты, но с той уверенностью, которая всегда появлялась у неё, когда она чувствовала, что знает больше, чем другие. Её движения были плавными, почти танцующими, и в них чувствовалась та особая грация, которая отличала её от других женщин. — Себастьян, — позвала она слугу, не терпя ни малейшего возражения в ответ, — принеси мне графин из комнаты юной госпожи. Себастьян бесшумно исчез и через мгновение вернулся с хрустальным графином, который он поставил на стол перед Мишель. Она подошла к нему и взяла его в руки, поворачивая так, чтобы свет падал на прозрачную жидкость. Её брови слегка нахмурились, и она поднесла графин к носу, вдыхая аромат. — Сиэль, — сказала она задумчивом, почти невесомо, словно она размышляла вслух, а не обращалась к нему. — Мятный отвар, который я дала дочери маркиза, должен был успокоить её. Я добавила туда немного шалфея, это обычный состав для успокоения нервов, я делала его много раз. Но когда я коснулась её губ, чтобы помочь ей сделать глоток, я почувствовала странный привкус. Не тот, который должен был быть. Она нахмурилась, словно пытаясь уловить ускользающую мысль. — Он был горьковатым, с металлическим оттенком. Таким, какой бывает у старой меди при контакте с влагой. Это не было похоже на обычную горечь трав, я не уверена абсолютно, но... мне кажется, я узнаю этот вкус. Однако, мята иногда маскирует горечь других трав. Сиэль не перебивал, давая ей договорить, но его внимание было полностью приковано к ней, к её словам, к её жестам. Он видел, как её пальцы сжимали графин, как её взгляд стал острым, как она пыталась поймать ту неуловимую нить, которая связывала все эти странные совпадения. И в этом мгновении она была прекрасна — в своей одержимости, в своей жажде, в своей готовности. — Вы не ошиблись, моя госпожа, я почувствовал этот аромат на ваших пальцах после того, как вы коснулись губ юной леди, — добавил слуга тихо. — Аромат, — сказала она. — Когда я поднесла чашку к губам девушки, я почувствовала лёгкий, почти незаметный запах. Он был резким, немного дурманящим. Как смесь табака и чего-то, что я не могу точно определить. Но он исчез почти сразу, как только я отодвинула чашку. Сиэль слегка ухмыльнулся. Он знал этот взгляд. Мишель уже готова была поймать за хвост ускользающую от них правду, и от этого его азарт, его интерес только рос. Он кивнул, позволяя ей принимать решения дальше. Она была в своей стихии, и он не хотел мешать ей. Мишель поставила графин обратно на стол и обвела взглядом слуг, стоящих у стены. Она повернулась к Себастьяну, который стоял у стены, готовый исполнить любой приказ. — Себастьян, принеси мне мою аптечную сумку. Захвати пару стеклянных мисок и передай мне. Себастьян бесшумно исчез и через мгновение вернулся с её кожаным чемоданчиком, который он поставил на столик перед ней. Он открыл его, и Мишель, не глядя, достала нужные инструменты и маленький пузырёк с бесцветной жидкостью. — Сейчас будет небольшой эксперимент, дорогие присутствующие, — сказала она, усмехаесь про себя. Она налила немного воды из графина в миску, затем откупорила пузырёк и капнула несколько капель в воду. На мгновение ничего не произошло. Затем в воде начал появляться белый осадок, похожий на муку, медленно оседающий на дно, словно тихий снегопад. — Как забавно, — сказала она тихо. — Один бесцветный яд, который убивает человека. И другой бесцветный яд, который тоже убивает человека. Но добавь их друг в друга — и они убьют друг друга, выдавая себя белым цветом. Она подняла глаза на слуг, стоящих у стены. Этого было достаточно, чтобы любой человек, даже не аптекарь понял, что вода отравлена. — Давайте продолжим развлекаться, господа, — сказала она, не скрывая больше получаемого от происходящего удовольствия. Она увлеклась. Её руки двигались уверенно, пальцы легко касались пузырьков и пробирок, словно она играла на инструменте, который знала досконально. В этот момент Сиэль не мог не восхищаться ею. Она была его союзницей, его опорой, его светом в той тьме, которая окружала их. Она взяла другой пузырёк, на котором было написано «Йод», и капнула несколько капель в другую миску с новой порцией воды из графина. Жидкость мгновенно изменилась — на дне появился бурый осадок, похожий на багровый снег, медленно кружащийся в воде, словно его подхватил невидимый ветер. — Что и следовало доказать, господа, — улыбаясь, торжественно сказала он присутствующим. — Лекарство, которым лечат раны от заражения, может вылечить вашу утреннюю воду от яда. Тот же принцип — этот яд не выдерживает встречи с йодом. Она смотрела на них с той спокойной уверенностью, которая появлялась, когда она знала, что держит в руках истину. — Белена, — уверенно произнесла она. — Она имеет резкий, отталкивающий запах, напоминающий смесь табака с чем-то дурманящим,. Но когда её смешивают с водой, запах почти исчезает, особенно если добавить мяту или другие травы, которые маскируют его, но вкус остаётся — горький, с металлическим оттенком, как у старой меди. Именно этот привкус я почувствовала на губах дочери маркиза. Она взяла графин и поднесла его к носу, принюхиваясь, затем поставила его обратно и повернулась к слугам. Её взгляд остановился на экономке, которая стояла чуть в стороне, пряча глаза. — Я хочу проверить ещё кое-что, — сказала она. — Это займёт всего мгновение. Себастьян, наполни пробирку с водой из этого графина и принеси мне. Себастьян, не задавая вопросов, налил воду в пробирку и протянул её ей. Мишель подошла к экономке и остановилась перед ней, смотря снизу вверх. Её взгляд скользнул по ней, она была старше Мишель, чуть выше, прошелся дальше, по лицу женщины — рыжие волосы, уложенные в тугой пучок, бледная кожа. Мишель ненавидела женщин. Особенно рыжих. — Ты, закрой глаза, — сказала она грубо. — И не двигайся. Себастьян, держи её. Себастьян бесшумно приблизился и крепко схватил экономку за плечи, фиксируя её голову. Женщина побледнела, но подчинилась, зажмурившись. Мишель капнула несколько капель воды из пробирки на её зрачок. Женщина вздрогнула, но не двинулась, по ее щекам потекли слезы страха. Через мгновение зрачок начал расширяться, становясь огромным, почти чёрным и бездонным, как колодец с грязной водой. — Мидриаз, — сказала Мишель, отступая на шаг и с удовлетворением глядя на результат. — Зрачок расширяется. В народной медицине это называют «беленным зрачком» — верный признак того, что в организм попал яд. Вещества белены расширяют зрачок, лишая человека способности видеть свет, именно поэтому дочь маркиза жалуется на голоса и тьму. Её глаза открыты, но она не видит. Она повернулась к Сиэлю, в её глазах была тень триумфа. — Теперь мы знаем, что ищем, — поднялся Сиэль из кресла, вдоволь насладившись представлением и поравнявшись с сестрой. — Кто-то добавляет белену в воду этой девушки. Попытка убийства вашей дочери, маркиз. Он сделал паузу, давая своим словам осесть в воздухе, затем продолжил: — Кто-то из вас имеет доступ к воде вашей госпожи. Кто-то из вас добавляет туда то, что не должно быть там. Я хочу знать, кто и почему. Слуги переглянулись, но никто не проронил ни слова. Они стояли, опустив глаза, и только экономка дрожала, прижимая руку к расширенному зрачку, который всё ещё не приходил в норму. — Белена не появляется в воде сама по себе, — настойчиво продолжила Мишель вместо брата. — Её кто-то добавляет. Каждый день. По нескольку капель. Достаточно, чтобы вызвать галлюцинации и безумие, но не смерть. Кто-то хотел, чтобы юная леди медленно сходила с ума. Она сделала паузу, давая своим словам осесть в воздухе, нл её взгляд остановился на экономке, которая стояла, опустив глаза, но её руки дрожали. — Или вы хотите, чтобы я проверила ещё кого-то? — ласково продолжила она. — Чтобы я капнула эту воду на ваш зрачок? Или, возможно, вы хотите сказать правду сами, пока я не решила проверить всех вас? Экономка вздрогнула и подняла глаза. В них был страх — тот самый, который появляется у человека, когда он понимает, что его загнали в угол. — Я... я не знаю, о чём вы говорите, миледи, — прошептала она дрожащим голосом. — Тогда, возможно, ты расскажешь мне, — сказала она тихо, — почему твои руки пахнут беленой и на них красная сыпь? — Я... я не знаю, о чём вы говорите... — Ты знаешь, — сказала Мишель, вновь подходя к женщине. — Я чувствую запах на твоих руках, он въелся в кожу. Ты прикасалась к белене, может быть, ты добавляла её в воду, может быть, ты делала это не сама. Но ты точно знаешь об этом. Экономка опустила глаза, и её плечи содрогнулись от беззвучных рыданий. — Это не я, — прошептала она. — Я не хотела... я не хотела делать это... — Тогда кто? — спросил Сиэль, вмиг оказавшийся рядом, отодвигая сестру себе за плечо. Экономка подняла глаза, в них был истинный страх. Она посмотрела на камердинера, который стоял чуть в стороне все это время. — Он... — прошептала она. — Мистер Уилсон. Он сказал, что если я не буду молчать, он убьёт меня. Он добавлял яд в воду. Я видела его, он делал это каждое утро, он... Женщина зашлась в рыданиях, упав на колени на пол. Сиэль фыркнул от брезгливости и отвернулся от нее, ища глазами камердинера. Уилсон побледнел так сильно, что его лицо стало серым. — Это ложь! — выкрикнул он, делая шаг вперёд. — Она лжёт! Я никогда не прикасался к яду! — Тогда покажите мне ваши руки, — потребовала Мишель. Уилсон замер. Его глаза расширились, и он посмотрел на свои руки, словно видел их впервые. Его лицо покрылось потом, а дыхание стало прерывистым. — Я... я не знаю... — прошептал он. — Я не знаю... — Вы знаете, — сказал Сиэль, и его голос был режущим, как лезвие. — Вы знаете, и вы скажете нам правду. — Я не хотел! — закричал он, и его лицо исказилось отчаянием. — Он заставил меня! Он сказал, что если я не буду добавлять яд, он расскажет всем, что я убил человека! Пятнадцать лет назад я всего лишь защищал свою жену, тот человек был пьян, он пытался её изнасиловать, я только хотел защитить её... я не хотел убивать его! Но он умер... и я закопал его в лесу... и никто не знал... Он сжал голову руками, его тело сотрясалось от рыданий. — Но он узнал, — прошептал он. — Эдгар Мортон. Он сказал, что знает всё. Он сказал, что если я не буду добавлять яд в воду дочери маркиза, он расскажет всё. Что моя жена узнает, что я — убийца. Что мои дети будут жить с позором. У меня не было выбора! Сиэль медленно подошёл к нему и остановился, глядя на него сверху вниз. — Кто такой Эдгар Мортон? — спросил он стальным голосом. Уилсон поднял заплаканное лицо. — Он был при дворе на службе у вашего отца. Он был старшим слугой долгие года, милорд, — прошептал он. — Он говорил о вас... о вашей семье... Он сказал, что хочет отомстить маркизу. Он сказал, что ждал этого момента больше тринадцати лет... Мишель почувствовала, как холод пробежал по её спине. Она обернулась к Себастьяну, ищу в его глазах ответы. — Эдгар Мортон, — повторила она. — Я помню... Тот самый, кто служил у нас, когда мы были детьми, Сиэль. Себастьян медленно кивнул, смотря ей в глаза. — Где он сейчас, Уилсон? — спросил он, и его голос был холоднее льда. — Где он? Уилсон вновь поднял заплаканное лицо от пола и посмотрел на графа: — Он живёт в здании на соседней улице, милорд, — прошептал он. — Он наблюдает за домом каждый день. Сиэль медленно повернулся к окну, также медленно шаг за шагом подойдя, он слегка отодвинул штору, оставаясь при этом в ее тени. На улице, в соседнем здании, в окне мелькнула тень. Он стоял там — фигура, застывшая в полумраке неосвещенной комнаты, как статуя. Как призрак прошлого, который ждал своего часа. — Себастьян, — призвал Сиэль. — Схватить. Сейчас же. Себастьян склонил голову в поклоне. — Как прикажете, мой лорд.