Мятный поцелуй

Двенадцать лет назад Конец мая обрушился на город липкой жарой и запахом цветущих лип. В школе царила суета перед каникулами, но для учеников имело значение только одно событие — ежегодный конкурс талантов, который почему-то проводили именно в конце года, когда мысли всех были уже на речке и в лагерях. Ли Минхо сидел в пустом классе музыки. Солнце пробивалось сквозь пыльные жалюзи, рисуя полосы на партах. Он в сотый раз прогонял аккорды. “Nothing Else Matters” — сложно для его уровня, но он хотел удивить всех. Доказать, что он не просто тихоня с гитарой, а кто-то, кого стоит замечать. Пальцы скользили по струнам, мелодия лилась чисто, почти профессионально. Минхо закрыл глаза и представлял, как зал затихает, как учителя переглядываются, а одноклассники, которые вечно дразнят его “ботаником”, наконец-то заткнутся. Он не слышал, как скрипнула дверь. — … и тогда я спою припев погромче, там же такая классная партия... Минхо замер. Голос доносился из коридора, но слова были отчетливыми. Кто-то репетировал. Он прислушался. — … so close, no matter how far … — Минхо похолодел. Это была та же песня. Его песня. Та, которую он разучивал почти три месяца. Та, за которую он отдал бы душу. Он вскочил, гитара едва не грохнулась на пол, жалобно загудев. Выглянув в коридор, он увидел его. Хан Джисон. С наушниками на шее, с вечной жвачкой во рту. Он стоял у окна и напевал, жестикулируя свободной рукой, словно уже выступал перед стадионом. Кулаки сжались сами по себе. Джисон. Конечно. Этот вездесущий, шумный, невыносимый Джисон, который вечно лез не в свое дело, смеялся над его очками и часто оставлял в дураках в играх. И теперь он посмел украсть его песню? Минхо не помнил, как оказался рядом. — Ты что делаешь? — голос сорвался на хрип. Джисон обернулся, удивленно моргнул, но быстро натянул привычную ухмылку. — Репетирую. А ты чего подкрадываешься? Подслушивать нехорошо. — Это моя песня, — выдавил Минхо. Внутри все кипело. — Я ее выбрал первым. Ты специально? Джисон нахмурился. — Чего? С чего ты взял, что она твоя? Она вообще-то всем известная. — Я ее играю на конкурсе! — Минхо почти перешел на крик. — Я с начала весны готовлюсь! Ты просто... ты просто хочешь надо мной поиздеваться, да? Решил опозорить меня перед всей школой, чтобы мы спели одно и то же? Джисон фыркнул, но в глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. — Слушай, я не знал, окей? Мне просто нравится эта песня. Я имею право ее петь? — Не имеешь! — Минхо шагнул вперед, и Джисон, не ожидавший такого напора, отступил к подоконнику. — Ты всегда все портишь! Вечно лезешь, вечно у тебя все через задницу! — он отвернулся и прокашлялся. Горло болело. — А ты не командуй! — Джисон тоже вспылил, щеки его покраснели. — Думаешь, если ты считаешь себя таким крутым, то тебе все можно? Я не виноват, что мы выбрали одно и то же! Меняй песню, если тебе так принципиально! — Поздно менять! — Минхо развернулся и пошел прочь, но на пороге остановился, бросил через плечо: — И не подходи ко мне больше. Никогда. Джисон смотрел ему вслед, и жвачка во рту вдруг показалась безвкусной. Конкурс состоялся через три дня. Минхо вышел на сцену с трясущимися руками. Он искал глазами Джисона в зале и, найдя, сбился в первом же куплете. Пальцы не слушались, струны звенели фальшиво. Он видел, как перешептываются в первом ряду, как учителя вежливо хлопают, но в глазах лишь сплошное разочарование. Он доиграл кое-как и сбежал за кулисы, даже не дождавшись аплодисментов. Джисон выступал через несколько номеров. Минхо не ушел — зачем-то остался в тени, смотрел, как его враг выходит в центр сцены. Джисон выглядел испуганным. Он открыл рот, но голос сорвался. Кашель. Еще попытка — и снова мимо нот. Кто-то в зале хихикнул. Джисон покраснел так, что стало видно даже издалека, махнул рукой и почти убежал со сцены, пробормотав в микрофон: “Извините, я не готов”. После концерта Минхо сидел на скамейке в школьном дворе. Вечер пах пылью и скошенной травой, солнце уползало за горизонт, окрашивая небо в грязно-розовый. Он сжимал гриф гитары и ненавидел себя. Ненавидел за то, что провалился. Ненавидел за то, что винил во всем Джисона. Ненавидел за то, что где-то глубоко внутри знал: Джисон не врал. Это было просто дурацкое совпадение. Шорох шагов за спиной. Минхо обернулся. Джисон стоял в двух метрах, ковыряя носком кроссовка асфальт. В руках он мял пачку мятной жвачки. — Эй, — сказал он тихо. — Чего тебе? — голос Минхо прозвучал устало, без злости. — Я... — Джисон поднял глаза, и в них Минхо вдруг увидел что-то, чего раньше не замечал. Обычно Джисон всегда был громким, наглым, уверенным. Сейчас он выглядел маленьким и виноватым. — Я правда не знал. Что ты ее выбрал. Честно. Минхо молчал. — Я хотел извиниться, — продолжил Джисон, переминаясь с ноги на ногу. — Еще тогда. Но ты не дал. А сегодня... ну, сам видел. Я лажанулся по полной. Так что, наверное, ты победил. — Какой же ты дурак, — выдохнул Минхо. Джисон удивленно моргнул. — Я не победил, — Минхо кивнул на гитару. — Я тоже все запорол. Из-за тебя. Из-за себя. Из-за всего сразу. Повисла тишина. Где-то вдалеке лаяла собака, хлопнула дверь подъезда. — Слушай, — Джисон сделал шаг вперед и протянул пачку жвачки. — На, возьми. Мне всегда от нервов жвачка помогает. Мятная. Бабушка говорит, что мята успокаивает. Минхо глянул на протянутую пачку, потом на Джисона. Тот смотрел на него с такой надеждой в глазах, что у Минхо защемило в груди. — Спасибо, — сказал он и взял одну пластинку. Развернул, положил в рот. Мята действительно холодила и немного отвлекала от тоски. Джисон улыбнулся. Робко, неуверенно. — Мы теперь враги? — спросил он. — А я думал мы ближе, чем враги, — усмехнулся Минхо и шмыгнул носом, вспоминая все их многочисленные стычки начиная с первого класса. — Ну... я не знаю. Может, хватит? — Джисон присел на край скамейки, заглядывая Минхо в лицо. — Лето начинается. А я через две недели уезжаю. К тетке, в другой город. Вообще, на две недели. Но скорее всего надолго. Насовсем. Минхо замер. Жвачка во рту вдруг перестала казаться мятной. — Куда? — Далеко, — Джисон пожал плечами, пытаясь изобразить безразличие, но голос дрогнул. — Так что... давай не будем врагами? А то я уеду и буду помнить, что мы поссорились из-за какой-то ерунды. Минхо долго молчал. Солнце почти село, стало быстро темнеть. — Ладно, — наконец сказал он тихо. — Не будем. Джисон просиял. Вскочил на ноги, протянул руку. Минхо посмотрел на нее, потом на лицо Джисона — освещенное последними лучами, с блестящими глазами и глупой счастливой улыбкой. Он пожал руку. — Пока, Минхо, — сказал Джисон. — Еще увидимся, — он зачем-то сунул ему пачку оставшейся жвачки. — Пока, — машинально Минхо. Но ему не хотелось прощаться. Джисон побежал к выходу со двора, на бегу обернулся, помахал. И скрылся за поворотом. Минхо остался один. Он повертел в пальцах упаковку и засунул ее в карман. Потом поднял глаза к темному небу, где уже зажигались первые звезды. “Насовсем”, — эхом отдалось в голове. Он так и не получил ответ, куда именно уезжает Джисон. Не спросил, можно ли писать. Не спросил, почему ему вдруг стало так пусто внутри от мысли, что этот шумный, невыносимый мальчишка больше никогда не будет дразнить его во дворе. Минхо побрел домой. Джисон ждал его во дворе каждый вечер. Сидел на качелях, гонял мяч об стену один, делая вид, что ему все равно. Краем глаза следил за каждым пиликающим домофоном, за каждой тенью в окнах восьмого этажа. Ждал, что Минхо выйдет... Ждал, что он снова его подразнит, они побегают в догонялки или поиграют в футбол. В противоположных командах, естественно. Но Минхо не было. Ни на следующий день. Ни на выходных. Ни на неделе. Ни на следующей. Звонить в домофон и спрашивать ему не хотелось. Слишком много он на себя берет. Сам сказал, что не враги, и сам же игнорирует его. У Джисона тоже есть гордость. Он не будет ему звонить. Он не будет подходить к его маме, когда встретит ее случайно во дворе. Он не будет ждать его на перроне, когда поезд увезет его за тысячи километров. Не будет. Нет.