Via Dolorosa.

Окно было распахнуто, хотя на улице давно уже стоял промозглый осенний вечер. Шин сидел на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрел, как ветер треплет занавески. В комнате пахло остывшим чаем и ещё чем-то неуловимым, чем всегда пахло в квартире Соу — старыми книгами, бумагой и, кажется, самим одиночеством. Соу возился за его спиной. Шин не оборачивался, но слышал каждый звук: шорох страниц, скрип стула, тихий стук пальцев по клавиатуре. Привычный фоновый шум, без которого последние месяцы он уже не мог заснуть. Странно, как быстро человек привыкает к тому, чего боится. — Ты так и будешь там сидеть? — голос Соу прозвучал будто бы невзначай, без интонации, Он не ответил. Просто провёл пальцем по стеклу, собирая холодную влагу, осевшую снаружи. За окном горели огни города, такие далёкие и такие равнодушные. Где-то там люди жили обычной жизнью, не зная, что в этой маленькой квартире двое смотрят на них, как на муравьёв в банке. Воспоминания приходили обрывками. То, как они встретились в школе — Соу, появившийся из ниоткуда, с лёгкой улыбкой и взглядом, от которого хотелось спрятаться. То, как он учил его программированию, терпеливо объясняя сложные вещи простыми словами. То, как Шин впервые поймал себя на мысли, что ждёт этой встречи, боясь её и желая одновременно. Тогда ему казалось, что это дружба. Странная, не всегда удобная, но дружба. Соу был тем, кто знал всё, кто мог ответить на любой вопрос, кто никогда не смеялся над его страхами — только изучал их с каким-то нездоровым интересом. А потом случилось то, что случилось. Исчезновение. Тишина. Чувство облегчения, которое тут же сменилось ледяным одиночеством. Шин тогда впервые надел его шарф — сам не помнил, как это вышло. Просто однажды утром руки сами потянулись к этой ткани в горошек, и с тех пор он не мог без неё заснуть. Шарф пах Соу. Это было единственное, что осталось. Когда игра началась, когда Соу объявился снова — живой, настоящий, стоящий на четвёртом этаже и улыбающийся той же улыбкой, — Шин думал, что разорвётся. От радости, от ужаса, от непонимания. Он ждал объяснений, ждал правды, ждал чего угодно. А получил только тихий голос в ухо, когда они остались наедине в одной из комнат: — Ты так забавно носишь моё имя. Я отдаю его тебе. Теперь Соу — это ты. Шин тогда не понял. А сейчас, глядя в окно, кажется, начал понимать. Соу не просто использовал его. Соу впустил его в себя. В свою жизнь, в свою квартиру, в свои планы. Или это Шин впустил Соу в себя — в свои мысли, в свои сны, в ту часть души, которую раньше никому не показывал? — Там холодно, — сказал Соу за спиной. Шин услышал, как скрипнул стул, а потом шаги приблизились. — Отойди от окна. Рука легла на плечо, и Шин вздрогнул. От неожиданности, конечно. Прикосновения Соу всегда были такими: лёгкими, но будто оставляющими след. Как ожог первой степени — не больно, но неприятно. — Мне не холодно, — ответил он, но послушно спустился с подоконника. Они стояли друг напротив друга. В полумраке комнаты глаза Соу казались чёрными провалами, в которых ничего не отражалось. Шин смотрел в них и думал о том, сколько всего он уже сказал этому человеку. О своих страхах, о школьных обидах, о том, как боится темноты и как ненавидит, когда на него кричат. Соу слушал всегда. Кивал. Запоминал. А потом использовал это против него? Или не против? Шин до сих пор не знал ответа. Иногда ему казалось, что Соу вообще не делит мир на «за» и «против». Он просто существует в своей собственной системе координат, где понятия добра и зла заменены на «интересно» и «скучно». — О чём ты думаешь? — спросил Соу, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на любопытство. Шин усмехнулся. Раньше он боялся этого вопроса, потому что знал — Соу видит его насквозь. Теперь ему стало всё равно. — О том, что я, наверное, сошёл с ума, — ответил он честно. — Я должен тебя ненавидеть. Ты втянул меня во всё это. Ты врал мне с первой минуты знакомства. Ты... — Я дал тебе то, чего ты хотел, — перебил Соу. Голос его оставался ровным, но в глазах мелькнула тень. — Ты хотел, чтобы кто-то был рядом. Чтобы кто-то видел тебя настоящего. Я видел, и я был рядом. Шин закрыл глаза. Внутри поднималась знакомая волна — смесь отчаяния, злости и той липкой, болезненной привязанности, которую он не мог объяснить словами. Соу был прав. Как всегда прав. Шин так отчаянно хотел быть увиденным, что позволил увидеть себя тому, кто смотрел не с любовью, а с интересом коллекционера. — Знаешь, что самое смешное? — тихо сказал Шин, открывая глаза. — Я до сих пор не знаю, жалею я об этом или нет. Соу улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Шина когда-то подкашивались колени. Сейчас она просто была... частью пейзажа. — Жалеть — значит тратить время на то, чего уже не изменить, — ответил Соу. — Лучше смотреть вперёд. — Вперёд? — Шин горько рассмеялся. — Куда вперёд? Мы застряли в этом дерьме по уши. Ты, я, эта игра, эти люди, которые умрут из-за... Он не договорил. Соу приложил палец к его губам — жест, который мог бы показаться нежным, если бы не лёд в глазах. — Тсс. Не сейчас. Не здесь. Шин отстранился. Прошёл в комнату, упал на диван, зарываясь лицом в подушку, которая пахла всё тем же — Соу, сигаретами, одиночеством. Он слышал, как тот подошёл, как сел рядом, как его рука легла на затылок, перебирая волосы. Жест, от которого хотелось выть и одновременно мурлыкать, как нагревшийся на солнце кот. — Ты устал, — констатировал Соу. — Знаю. Пальцы продолжали гладить волосы, и Шин чувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Это было неправильно. Всё в этой комнате, в этих отношениях, в этом человеке было неправильно. Но правильное где-то там, за окном, в мире, где люди не убивают друг друга ради развлечения и не лгут тем, кого называют друзьями. Шин давно уже не жил в том мире. — Иногда мне кажется, что я горю, — прошептал он, сам не зная, зачем говорит это вслух. — Изнутри. Медленно. И ничего не остаётся, только пепел. Рука Соу на мгновение замерла, а потом продолжила своё движение. — Пепел — это свобода, — отозвался он. — В пепле ничего не болит. Шин повернул голову, чтобы видеть его лицо. Соу смотрел куда-то в сторону, и в его взгляде было что-то, чего Шин никогда раньше не видел. Не пустота. Что-то другое. Может быть, память. Шин хотел спросить, что это значит, но язык не повернулся. Вместо этого он просто закрыл глаза, чувствуя тепло ладони на затылке, слыша ровное дыхание рядом. За окном шумел город, ветер трепал занавески, и где-то вдали мигали огни — красные, как заря, как тот самый шарф, который Шин так и не снял, даже лёжа на диване в квартире человека, который сломал ему жизнь. Или спас её. Шин больше не был уверен в разнице. Они сидели так долго. Молчание стало привычным языком, на котором они говорили чаще, чем на японском. Иногда Шин думал, что слова вообще лишние — Соу читает его мысли по самым обычным жестам, дрожи, напряжению. — Ты боишься, — сказал Соу. Это был не вопрос. — Всегда боюсь, — признал Шин. — Чего сейчас? Вопрос повис в воздухе. Шин перебирал в голове варианты. Смерти? Боли? Того, что Канна или Сара узнают правду? Того, что Соу однажды снова исчезнет, оставив его одного с этим шарфом и воспоминаниями? Последний вариант оказался самым страшным. Настолько, что Шин физически ощутил, как сердце пропустило удар. — Того, что ты уйдёшь, — ответил он, и голос предательски дрогнул. Соу молчал так долго, что Шин уже решил — ответа не будет. Но потом тот наклонился ближе, и его губы коснулись виска — легко, почти невесомо. — Я никуда не денусь, — прошептал он. — Ты слишком интересен. Шин горько усмехнулся. Интересен. Не любим, не дорог, не нужен. Интересен. Как подопытный кролик, как сложная головоломка, как редкий экземпляр в коллекции. Но даже это было лучше, чем ничего. — Знаешь, — сказал он, не открывая глаз, — я иногда думаю, что если бы ты был обычным человеком, мы бы никогда не стали друзьями. Ты слишком странный, слишком холодный, слишком... другой. — А так? — А так ты единственный, кто меня понимает. — Шин вздохнул. — И это самое ужасное. За окном начало светать. Серый, холодный рассвет подкрался незаметно, размывая очертания комнаты. Шин чувствовал, как тяжелеют веки, как уходит напряжение, уступая место тупой усталости. — Спи, — сказал Соу, и это прозвучало почти как приказ. Шин послушно закрыл глаза. Рука на затылке всё ещё гладила волосы, и это было единственным тёплым пятном в мире, который давно уже превратился в пепел. Он засыпал, и в голове проносились обрывки мыслей. О том, что дорога, по которой они идут, ведёт в никуда. О том, что алый цвет зари похож на кровь, и что их обоих уже давно никто не спасёт. О том, что искра, которая когда-то зажгла это пламя, до сих пор тлеет где-то внутри, готовая вспыхнуть с новой силой. Но это будет потом. Сейчас было тепло. Рядом был Соу. И пепел прошлого медленно оседал на дно, не мешая дышать. — Ты знаешь, — вдруг тихо сказал Соу, когда дыхание Шина стало ровным и глубоким, — я ведь действительно не могу без тебя. Это раздражает. Шин не ответил. Он уже спал. Но сквозь сон ему показалось, что пальцы, гладящие его волосы, на мгновение сжались чуть сильнее, а голос, прозвучавший в тишине, был похож на признание, которого он ждал всю жизнь. — Ты — единственное, что я не могу просчитать до конца. И это... интересно. Утро пришло серое и холодное. Шин проснулся один на диване, укрытый пледом. На журнальном столике стояла чашка с остывшим чаем и лежала записка, вырванная из блокнота. «Вышел по делам. Вернусь к вечеру. Не скучай. И не трогай компьютер». Шин усмехнулся, скомкал записку и зачем-то сунул в карман. Подошёл к окну, раздвинул занавески. Город жил своей жизнью, равнодушный к тому, что творилось в этой маленькой квартире. Он посмотрел на свои руки. В них он всё ещё сжимал край шарфа. Красные полосы от солнца на белом фоне — как кровь на снегу, как заря на рассвете, как всё то, что они сожгли дотла. Шин глубоко вздохнул. Где-то в груди всё ещё ныло — фантомная боль по человеку, который сидел в его крови, как вирус, от которого нет лекарства. Но это было даже приятно. Привычно. По-своему тепло. Он поднёс шарф к лицу, вдохнул знакомый запах и закрыл глаза. В комнате пахло пеплом, остывшим чаем и близостью другого человека, который уже стал частью его самого. Искра внутри ждала своего часа.