To Those Who Wait

Бруклин, Нью-Йорк 10 октября 1942 года Стук в дверь раздался резко и настойчиво, череда ритмичных ударов, которые становились всё громче. Какое-то время ему никто не вторил. Мистер Барнс, как это часто бывало в последнее время, пропадал на службе, затерянный в суете мегаполиса, а миссис Барнс отправилась за еженедельными покупками на фермерский рынок. В доме царила тишина, нарушаемая лишь шелестом книжных страниц да едва уловимым гудением кухонной плиты. Баки, примостившись на пожарной лестнице прямо за окном девичьей спальни, впитывал последние крохи осеннего тепла перед тем, как город скует зимняя стужа. В это мгновение он был по-настоящему умиротворен, делал наброски всего, что попадалось на глаза — колышущихся крон деревьев, мигающих уличных фонарей, редких прохожих. Ветер играл с его волосами, небрежно бросая пряди на лицо. Он тренировал руку, надеясь, что когда-нибудь, оказавшись на передовой, сможет отправлять такие зарисовки Стиву и родным, чтобы дать им хоть краем глаза взглянуть на места, где он побывал, и вещи, которые видел. Баки знал, что его рисункам никогда не сравниться с филигранным талантом Стива, но верил, что они станут для друга осязаемым кусочком того мира, в который Стиву не суждено попасть. Стив не ехал с ним за океан, и, возможно, эти наброски позволили бы ему хоть немного прожить этот опыт вместе с другом. Стук стал еще громче, требовательнее. По ту сторону двери послышался голос Стива, приглушенный толстым деревом, но отчаянный, — Баки! — В этом выкрике сквозила неприкрытая тревога. Роберт и Бекка выбежали из соседней комнаты, побросав на кровати неоконченную книгу. Близнецы обменялись настороженными взглядами, прежде чем осторожно приблизиться к двери. Правило родителей, не открывать незнакомцам, было вбито им намертво, но голос Стива невозможно было не узнать. — Стиви? — Позвала Бекка, не спеша отпирать замок. Секунду спустя она всё же распахнула дверь, на пороге стоял он, взъерошенный, с пылающим лицом и прерывистым дыханием. Его широко распахнутые, покрасневшие глаза выдавали подступающую панику. Облегчение от того, что ему открыли, было почти осязаемым, но времени на лишние слова не оставалось. — Я за Баки! — Объявил Роберт и в мгновение ока исчез в коридоре. Тем временем Бекка, в которой уже проснулась маленькая хозяйка, перехватила тонкую руку Стива прежде, чем тот успел возразить. Не давая ему опомниться, она потянула его к кухонному столу и мягко усадила на ближайший стул. — Прости, что не открывали, — тихо проговорила Бекка, и в её голосе зазвучало беспокойство. — Мама всегда говорит, что нельзя открывать чужим. Мы не знали, что это ты, пока ты не закричал, — своими маленькими ручками она набрала стакан воды из-под крана, слегка засуетилась и протянула его Стиву как раз в тот момент, когда того сотряс неудержимый приступ кашля. Звук был хриплым, надрывным, он буквально разрезал тишину комнаты. Бекка с нарастающим испугом наблюдала, как Стив борется за каждый глоток воздуха, а его грудь вздымается в паническом, неровном ритме. Вскоре в дверях кухни вихрем вылетел Баки, гулко топая сапогами по полу. Он замер, окинув взглядом Стива, взъерошенного, доведенного до исступления, с лицом, блестящим от пота и застывшей тревоги. Сердце Баки болезненно екнуло, и он в мгновение ока оказался рядом с другом. — Стив? Что стряслось? — Голос Баки дрогнул от волнения, но было в нем и что-то иное, глухое предчувствие того, что добрых вестей ждать не стоит. Дыхание Стива было рваным, лицо исказилось от боли, и тут новый приступ кашля сотряс его тело. Кашель не прекращался, он гулким эхом отдавался в ушах Баки, пустой, надрывный звук, от которого тревога становилась почти невыносимой. Баки твердо положил ладонь на спину друга, чувствуя пальцами напряженные мышцы, стараясь хоть как-то поддержать Стива, пока тот судорожно глотал воздух. — Я… мне не хватает воздуха, — выдавил Стив в промежутке между хриплыми вдохами. — Мама… Ей… ей уже несколько месяцев нездоровится. Она твердила, что это просто вирус, но я знал, я чувствовал, что что-то не так, — голос его сорвался на новом приступе кашля. Баки инстинктивно принялся растирать ему спину, направляя Стива к холодильнику в углу комнаты. Холод должен был немного облегчить приступ астмы, хотя Баки понимал, что это не решит саму проблему. — Мама упала в обморок, Бак. Прямо на пол… Она не могла дышать. Я… я вызвал скорую. Меня не пустили. Сказали, в машине нет места, велели ехать в больницу самому. Я… я не знаю, что происходит, но это что-то серьезное, — Стив снова запнулся, и паника, которую он так тщетно пытался скрыть, прорвалась наружу. — Я не знал, куда еще бежать, и примчался к вам. Я просто… не знал, что мне делать. Сердце Баки на мгновение замерло, и по телу разлился ледяной холод. Сара Роджерс уже несколько месяцев работала в туберкулезном отделении, и Баки прекрасно знал, насколько это опасное место, особенно если не соблюдать все меры предосторожности. Он не хотел произносить это вслух, не хотел давать жизнь той страшной догадке, что тяжким грузом повисла в воздухе, но она неумолимо грызла его изнутри. — Я поеду с тобой, Стив, — твердо сказал Баки, несмотря на бурю, бушевавшую в душе. Узел дурного предчувствия в животе затягивался всё туже, но он заставил себя сохранять спокойствие. — Изабель сейчас в больнице, может, она что-то знает. Что бы ни случилось с твоей мамой… дело плохо. И мы не можем просто сидеть сложа руки. Стив кивнул, бледный как полотно. — Пожалуйста, — прошептал он. — Я не знаю, как быть. Обычно болею я. Я… я не знаю, как с этим справиться. Баки ободряюще улыбнулся ему, это было единственное, чем он мог сейчас помочь. — Мы во всем разберемся, Стив. Поехали за твоей мамой. В считаные секунды Баки схватил бумажник и ключи от квартиры, рассовывая их по карманам. Проходя к двери, он бросил короткий успокаивающий взгляд на близнецов. — Не проказничайте тут, ладно? — Бросил он, стараясь говорить непринужденно, хотя напряжение в комнате можно было резать ножом. Когда они вышли из квартиры и дверь за ними с тяжелым стуком захлопнулась, у Баки заныло сердце за друга. С чем бы им ни пришлось столкнуться, просто не будет. Неизвестность и грядущая беда уже начали оседать в его душе свинцовой тяжестью. Им троим довелось через многое пройти, но это… это ощущалось иначе.

***

Изабель сидела в комнате отдыха, наслаждаясь тем блаженным чувством, когда можно наконец дать отдых гудящим ногам. Она прихлебывала кофе и доедала купленный в буфете сэндвич, лениво пролистывая оставленную на столе газету. Две её коллеги и по совместительству подруги, Катрина и Молли, тоже расположились на кухоньке, обсуждая с Изабель последние новости. Она искренне любила их обеих, они были прекрасными специалистами и верными товарищами, но обе страдали неискоренимой тягой к сплетням, и порой их бесконечная болтовня начинала утомлять. Если в Бруклине случалось хоть что-то мало-мальски любопытное, они узнавали об этом первыми, а Изабель неизменно выслушивала подробности на следующей же смене. — Слышали про медсестру, которую сегодня на скорой привезли? — Спросила Молли, резко перескочив с обсуждения дефицита на чулки. — Она уже несколько месяцев сама не своя, кашляет, хрипит, но всё твердила, что в порядке, мол, обычный грипп, — продолжала Молли, доставая кружку из шкафчика. — Потом и вовсе перестала выходить на смену, жаловалась, что в её годы нагрузки стали непосильными. Но всё равно заходила раз в несколько дней на процедуры. Уж не знаю, что ей там делали. А сегодня её доставили на карете, кашляет кровью, дышит через раз. Сын вызвал врачей, нашел её без чувств прямо на кухонном полу. Доктор сразу поставил диагноз. Оказывается, она болеет уже несколько месяцев и даже лечилась, но терапия не помогла. — Туберкулёз? — Предположила Катрина, и на её лбу прорезалась тревожная складка. Любопытство Изабель пробудилось, она сложила газету и отодвинула её в сторону, полностью включаясь в разговор. Молли отхлебнула кофе, поморщилась от нехватки сахара и лишь тогда продолжила. Она убрала с лица выбившуюся прядь ярко-рыжих волос. — Угу, — подтвердила Молли, подсыпая сахар в кружку. — Такая жалость. Сара такая чудесная женщина. — Сара? — Прошептала Изабель, глядя на рыжеволосую подругу в ожидании пояснений. — О нет, только не Сара, только бы не моя Сара… Молли с беспокойством посмотрела на Изабель. — Ну, ты же знаешь, та ирландка. Она работает в больнице уже целую вечность, уверена, вы пересекались. Она… Изабель не стала дослушивать. Она сорвалась с места и помчалась в сторону инфекционного отделения, на ходу лишь бросив другой своей подруге, Кларе, чтобы та подменила её до конца смены. Изабель казалось, что она еще никогда в жизни не бегала так быстро. Каблуки гулко стучали по плитке, пока она неслась из одного крыла больницы в другое, лавируя между врачами, медсестрами и каталками, которыми были заставлены коридоры. Она редко бывала в этой части здания, но уверенно шла по указателям, пока не оказалась в холодном зале ожидания перед инфекционным блоком. Когда она, запыхавшись, подлетела к стойке регистрации, немолодая секретарша даже вздрогнула от неожиданности. — Я могу вам чем-то помочь, милочка? — Спросила та, приподнимаясь от волнения. — Сара Роджерс. Пожалуйста, мне нужно её увидеть, — выдохнула Изабель, в её голосе звенела неприкрытая истерика. На лице женщины отразилось понимание. — Вы родственница? — Она мне как мать, прошу вас, — взмолилась Изабель. — Мне очень жаль, но я не могу вас пустить. Вы же знаете правила больницы. Мы связались с ближайшим родственником больше часа назад, некий… — она заглянула в документы, — Стивен Роджерс. Он сказал, что приедет как можно скорее. — Пожалуйста, просто… скажите мне. Это туберкулёз? — Слова давались ей с трудом, комом застревая в горле. Прежде чем регистратор успела ответить, в коридоре раздались гулкие шаги, и из-за угла выбежал Стив, он дышал тяжело и натужно. Следом за ним показался Баки, и Изабель поняла, по пути в больницу Стив заскочил за ним. Стив подошел к стойке и назвался. Изабель не находила в себе сил взглянуть на друга, боясь, что глаза выдадут грызущую её изнутри тревогу. Регистратор вызвала лечащего врача Сары, и спустя несколько секунд из лабиринта больничных переходов вышел мужчина, на ходу бросая перчатки и маску в бак для стерилизации. Он быстро приблизился к группе, прижимая к груди планшет с документами, и поправил на переносице круглые очки. — Стивен Роджерс? — Спросил он, оглядывая Стива и, вероятно, задаваясь вопросом о его возрасте. — Я доктор Питерс. — Моя мать… что с ней? — Спросил Стив, переходя сразу к делу. Питерс замялся, переводя взгляд на Изабель и Баки. — Они свои, это семья, — заверил его Стив, ища опору и протягивая руку вбок. Его ладонь коснулась руки Изабель, и та крепко сжала её, держась за Стива, как за спасательный круг. Питерс кивнул, вздохнул и провел рукой по седеющим волосам. — Я работал с вашей матерью много лет. И если обычно я восхищаюсь её упрямством и волей, то сейчас мне бы хотелось, чтобы она не была столь независимой. Ваша мать казалась здоровой, ну, разве что подхватила легкую простуду. Она взяла отгулы, сказала, что работа стала для неё слишком тяжелой и она никак не может побороть вирус. Через несколько дней она пришла ко мне и призналась, что это нечто большее, чем простуда. Мы провели анализы. — Она говорила мне, что всё еще работает? — Пробормотал Стив, сбитый с толку. — Она по-прежнему уходила из дома каждые несколько дней якобы на смену в госпиталь? — Она действительно приходила сюда регулярно, — ровным голосом произнес врач. — Но не на смены. Она уже довольно долгое время получает здесь лечение. Стив тяжело сглотнул, его дыхание сбилось. — Лечение от чего? — Спросил он едва слышным шепотом, словно боясь услышать ответ. Терпение Изабель лопнуло. Профессионализм доктора душил её, а его отстраненная манера заставляла кожу покрываться мурашками. Не раздумывая, она шагнула вперед и выхватила планшет из его рук, лихорадочно перелистывая страницы. Глаза бегали по строчкам, сердце колотилось всё быстрее с каждым прочитанным словом, пока она наконец не наткнулась на диагноз. Её взгляд замер на этих буквах, и она не могла отвести глаз, пока врач резким движением не вернул себе планшет, сверкнув глазами от раздражения. — У вашей матери туберкулёз, — отрезал доктор, и в его тоне проскользнуло разочарование, он сердито глянул на Изабель, прежде чем снова повернуться к Стиву. — Случай тяжелый. Она больна уже несколько месяцев, дольше, чем мы предполагали изначально. Мы надеялись, что сможем взять болезнь под контроль, облегчить ей жизнь, но, судя по её сегодняшнему состоянию, наступило резкое ухудшение. Вы замечали что-нибудь необычное в её самочувствии? Дыхание Стива перехватило, и на мгновение он лишился дара речи. Мысли неслись вскачь. У мамы туберкулез? Но ведь она говорила, что врач, приходивший к ним домой, диагностировал грипп. Неужели она солгала? Солгала, чтобы защитить его, чтобы избавить от мучительного знания? Кусочки мозаики сложились воедино с мучительной ясностью, её настойчивое желание носить маску во время готовки, её попытки держаться от него подальше, избегать прикосновений. Она не хотела, чтобы он заразился её гриппом… или туберкулезом. Сердце Стива упало, когда осознание обрушилось на него с жестокой силой. Месяцами мать была больна и скрывала это от него, ставя его благополучие превыше всего. Она по-прежнему заботилась о нем, следила за лекарствами, записями к врачам, его нуждами, пока сама молча сражалась с недугом. Стив едва мог представить, как плохо ей было на самом деле. Волна вины захлестнула его. Как он мог этого не заметить? Он тяжело сглотнул, его голос дрожал от подступивших чувств. — Она… она работала в инфекционном отделении. Должно быть, подхватила это там, — произнес он скорее самому себе, чем кому-то другому. Он встретил взгляд врача, в груди было тесно. — Я должен был заметить. Она кашляла, выглядела такой изнуренной… но продолжала твердить, что всё в порядке. Она пыталась меня защитить, верно? Врач горько цокнул языком. — Жестокая ирония. Ранняя диагностика могла бы её спасти, но при нынешних обстоятельствах… денег не хватает. Больницы недофинансированы, и у нас не всегда есть ресурсы, чтобы выявить болезнь вовремя. Сейчас её легкие отказывают, мистер Роджерс. Боюсь… вам нужно подготовиться. Она может не пережить эту ночь. Слова повисли в воздухе, точно тяжелый туман. Стив замер, глядя на врача, мир вокруг зашатался. Его мама, она не может быть настолько больна, она боец, совсем как он сам. Бывали ночи, когда врачи говорили, что он не доживет до утра, но вот он здесь. Она слишком сильная, чтобы позволить болезни забрать её. Она не может уйти. — Она справится, — прошептал Стив с отчаянным вызовом. Доктор посмотрел на него с тихим сочувствием, но не стал давать ложных надежд. — Мне жаль, сынок. Можешь пройти к ней сейчас. Но должен предупредить, больше никому входить нельзя. Это слишком рискованно, — он скользнул взглядом по Изабель и Баки, стоявшим поодаль с застывшими от тревоги лицами. — Тебе придется передать ей слова твоих друзей. Жаль, что я не могу сделать большего. Не дожидаясь ответа, врач развернулся и зашагал обратно по коридору, оставив Стива в состоянии оцепенения. Изабель сжала его руку, и это прикосновение стало для него единственной опорой в хаосе мыслей. Стив повернулся к друзьям, и маска силы, которую он пытался сохранить, дала трещину. Его глаза были полны ужаса, но голос звучал ровно, почти пугающе спокойно, — что мне ей сказать? Баки шагнул вперед, и его привычную беспечность сменила суровая серьезность. Он осторожно положил руку на плечо Стива, и в его взгляде читалась тяжесть невысказанных обещаний. — Скажи ей, что мы всегда будем благодарны за всё, что она для нас сделала… и что мы присмотрим за твоей задницей, — произнес он, пытаясь в этот мрачный час подарить другу мимолетную улыбку. Усмешка вышла слабой, но искренней, это была безмолвная клятва оставаться со Стивом рядом, что бы ни случилось. Изабель тоже подошла ближе, её голос звучал тихо, но твердо, — скажи, что мы её любим. И поблагодари за всё. Она дала нам больше, чем мы когда-либо сможем выразить словами. Она быстро обняла Стива, лишь на мгновение, чтобы успеть прошептать ему на ухо то, что предназначалось только ему одному. — Всё будет хорошо. Что бы ни произошло, мы рядом. Мы — семья. Стив кивнул, цепляясь за эти слова, как за спасательный круг. Бросив последний взгляд на Изабель и Баки, он развернулся и пошел по коридору. Шаги его казались тяжелыми, он на ходу надевал маску, перчатки и больничный халат, выданные врачом. Дверь отделения со щелчком закрылась за его спиной, и этот звук гулким эхом отозвался в воцарившейся тишине. Изабель и Баки остались в стерильном зале ожидания. Не присаживаясь в кресла, они замерли, приковав взгляды к часам над дверью и отсчитывая каждую уходящую минуту. Теперь им оставалось только ждать. Ждать, чем разрешится эта безвестность, облегчением или невосполнимой утратой. Часы тянулись медленно, но для Стива они превратились в вечность. Когда в четверть восьмого Стив снова появился в зале ожидания, он застал Баки на одном из жестких пластиковых стульев, тот сидел, упершись локтями в колени и обхватив голову руками. Изабель сидела рядом, уронив голову ему на плечо, она забылась тревожным сном, измотанная незавершенной сменой и пережитым несколько часов назад потрясением. Они с Баки до последнего не теряли надежды, что Сара выкарабкается, пока сон не сморил Изабель и разговоры об этом не затихли сами собой. Заметив Стива, Баки поднялся, и это резкое движение разбудило Изабель. Она тоже встала, еще не до конца оправившись от дремы, но тут же увидела стеклянные глаза Стива и его плотно сжатые в тонкую линию губы. — Что случилось? — Тихо спросила она. Дурное предчувствие ледяным комом осело у нее в животе. — Её больше нет, — это всё, что смог выговорить Стив. Изабель в ужасе прижала ладони к губам, чувствуя, как острая, пронзительная боль полоснула по самому сердцу. С тех самых пор, как они с Баки взяли Стива под свое крыло, Сара Роджерс стала для них второй матерью. Она зазывала их на ужины и, если позволяли средства, всегда готовила рождественские подарки. Она никогда не ставила под сомнение их дружбу со Стивом и не задавалась вопросом, могут ли дети еврейского иммигранта водить компанию с католиком. Когда Изабель было шестнадцать и её бросил первый парень, именно Сара обнимала её, пока та заходилась в рыданиях. Именно Сара вдохновила её стать медсестрой и помогать людям, обучив всем тонкостям ухода за вечно болеющим Стивом. Казалось, за какое бы важное событие в жизни Изабель ни взяться, Сара неизменно была его частью. И вот теперь её не стало. Изабель потребовалось лишь несколько секунд, чтобы взять себя в руки. Она смахнула невольные слезы и суровым жестом вытерла глаза. Нужно было решить, как действовать дальше. Стив остался совсем один, у него не осталось кровных родственников, но Изабель не собиралась позволить ему это почувствовать. Она должна быть сильной ради него. Но стоило ей успокоиться, как слезы снова подступили к горлу. Она мысленно выругалась, как же трудно сохранять профессиональную отстраненность, когда пациент — практически член семьи. Изабель видела, как Баки притянул Стива к себе, обнимая его с такой нежностью, какой она никогда прежде не замечала в отношениях брата с другом. Когда они отстранились друг от друга, взгляд Стива был тяжелым, а глаза — холодными. Баки, всегда более эмоциональный из двоих друзей, отвернулся, давая волю слезам. Изабель ждала, что Стив вот-вот сорвется, но ей следовало знать его лучше. Он был слишком упрям и горд, чтобы позволить себе плакать на людях. — Стиви, — прошептала Изабель. — Мне так жаль. Снова это прозвище. Иногда оно смущало его, иногда заставляло сердце сладко замирать в груди, но сейчас в устах Изабель оно звучало как само воплощение сочувствия и тепла, безмолвное подтверждение её клятвы всегда быть рядом. Стив не был уверен, что сможет скрыть чувства перед ней так же успешно, как при объятиях с Баки, поэтому, когда она шагнула к нему, он отстранился, не поднимая глаз от пола. — Мы можем пойти домой? — Тихо спросил он. — Конечно, — ответила Изабель, стараясь скрыть обиду от того, что Стив намеренно избегает её близости. — Ему просто нужно личное пространство, — напомнила она себе. Она даже бояться начинала думать о том, что творится у него в душе, один лишь груз предстоящих хлопот казался неподъемным. Не желая зацикливаться на тяжелых мыслях, они втроем отправились к квартире Стива. Когда Стив отпер дверь, квартира встретила их гнетущей, зловещей тишиной. По привычке казалось, что сейчас из кухни выйдет Сара и поприветствует их, но комнаты безмолвствовали. Стив тяжело пробрел через кухню в гостиную и бессильно опустился на диван. — Тебе нужно побыть одному? — Спросила Изабель. Они с Баки всё еще стояли у порога, не решаясь навязывать свое присутствие. Стив лишь кивнул, не поднимая глаз, его нижняя губа мелко дрожала, когда он уткнулся лицом в подушки. — Хорошо, Стиви. Мы зайдем завтра утром, — отозвался Баки, беря сестру под руку и уводя её из квартиры. Пока Барнсы пробирались к дому сквозь пронзительную ночную прохладу, Стив лежал ничком на диване, заглушая крик подушкой, которая в считаные минуты пропиталась его слезами. Казалось, мир смыкается вокруг него, и эта чернота душит его. Он плакал и плакал, чувствуя, как собственная жизнь и обстоятельства сдавливают ему горло, пока всё не померкло и на смену боли не пришло забытье, унося его в тяжелый сон. Вернувшись домой, Баки прямиком направился к буфету со спиртным. Он молча плеснул себе виски, дешевого пойла, на которое только и хватало денег, и осушил стакан одним глотком. Обжигающая горечь в горле принесла странное утешение, позволив на краткий миг забыть о событиях этой ночи. Он налил второй стакан и уже собрался идти к дивану, как вдруг заметил Изабель, застывшую в дверном проеме. Он-то думал, она сразу скроется у себя в комнате. Баки молча наполнил еще один стакан и протянул ей. — Хорошо, что я уже в том возрасте, когда можно пить. Чувствую, нам это еще не раз понадобится, — прошептала она, принимая стакан. — Будь ты хоть вдвое моложе, я бы тебя не выдал, — ответил Баки. — Наоборот, сказал бы, пей, это старит. — Виски не прибавляет возраста, — отрезала Изабель, не уловив горькой иронии в его словах. — Да неужели? Ты на отца-то смотрела? Я знаю, он выглядит как развалина, но на самом деле ему всего тридцать пять, — выпалил Баки, но голос его подвел, и шутка прозвучала жалко. Особенно если вспомнить, что у Джорджа Барнса были хронические проблемы с бутылкой с тех самых пор, как он вернулся с Великой войны. Баки стоило бы еще тогда понять, что война это одна большая мясорубка для мозгов. Изабель медленно опустилась на диван рядом с братом, задумчиво разглядывая виски в своих руках. — Это веселящая микстура. Станет полегче, — бросил Баки, опрокидывая второй стакан. Она запрокинула голову и залпом осушила стакан, поморщившись и сжав лицо от жжения в горле и желудке. Поставив пустую посуду на журнальный столик, она с отвращением взглянула на неё. Раньше Изабель никогда не пробовала виски и вкус ей не понравился, но она была уверена, еще пара таких порций и она почувствует себя легче, как и обещал Баки. Впрочем, времени на это у неё не оставалось, лицо её внезапно исказила печаль, и из глаз хлынули слезы. — Эй, эй, ну тише, — проговорил Баки, борясь с собственными слезами. Он притянул сестру к себе за плечо, крепко обняв и положив подбородок ей на макушку. В какой-то момент он стер с её щек дорожки потекшей туши. — Такое лицо, как у тебя, слишком прекрасно, чтобы быть таким печальным, — прошептал он, и от этих слов она заплакала только сильнее. Они так и сидели, обнявшись, довольно долго, пока напольные часы в углу не пробили дважды, возвещая глубокую ночь, и Изабель не начала проваливаться в сон, уткнувшись плечом в брата.