To Those Who Wait

США 8 августа 1943 года Турне ВСО превращается в бесконечную череду городов, лиц и вспышек огней. Стива перевозят самолетами и поездами через всю страну, перебрасывая из одного отеля в другой, словно ценный экспонат. Повсюду их встречают ликующие толпы, репортеры, вымаливающие цитаты, и фанаты, выкрикивающие имя Стива так, будто он уже стал легендой. Брандт следит, чтобы они останавливались лишь в первоклассных гостиницах, с позолоченными холлами и бархатными портьерами. Изабель неизменно селят в номере по соседству со Стивом, через стенку, конечно, но достаточно близко, чтобы она могла слышать приглушенный рокот радио, когда он не может уснуть. Поначалу эта роскошь выбивает её из колеи. Она подолгу разглядывает хрустящие белоснежные простыни, полированный мрамор ванных комнат и вычурные люстры над кроватью. Всё это кажется невообразимо далеким от треснувших потолков и лязгающих труб в их бруклинской квартире. На вторую ночь она позволяет себе редкое излишество. Набирает ванну, в которой можно утонуть, и выливает туда все флаконы с душистыми маслами, что находит у раковины. Она отмокает час, а может и дольше, чувствуя, как тепло растворяет скопившееся в теле напряжение. И лишь когда Стив осторожно стучит в смежную дверь, знакомые три удара, она вскакивает и спешит одеться, оставляя за собой на ковре дорожку из мыльных пузырей. Дни Стива забиты до отказа от рассвета и до глубокой ночи. Утра проходят в репетициях с хористками, по большей части он учится просто не мешаться у них под ногами и в зазубривает постоянно меняющийся сценарий. Оставшуюся часть дня он снимается в кинохронике и рекламе, втискивая свою мощную фигуру во всё более замысловатые костюмы, после чего отправляется в театр на выступления. Поначалу он запинается на репликах, сталкивается с танцовщицами и неловко вертит реквизит огромными руками, которыми всё еще учится управлять. Но со временем он ловит ритм. Он начинает улыбаться в нужные моменты, уверенно махать рукой и даже немного импровизировать на сцене. Имя Капитана Америки становится нарицательным. Его лицо мелькает в газетах, комиксах и на коробках с сухими завтраками. Дети бегают с бумажными щитами и в красных сапогах, притворяясь, будто сражаются с нацистами на задних дворах. На шоу толпы с каждой ночью становятся всё гуще, в некоторых залах приходится давать второе представление, чтобы удовлетворить спрос. Со временем добавляются новые сцены и более сложные трюки, в какой-то момент Стив поднимает над головой мотоцикл с тремя хористками, изящно восседающими на сиденье и ослепительно улыбающимися под рев восторженной публики. После каждого шоу Стиву не дают передышки. Его ведут на встречи с публикой, где он жмет руки жертвователям военных облигаций, позирует с малышами и солдатами в увольнении и раздает автографы, пока кисть не начинает сводить судорогой. Он перецеловал сотни младенцев, улыбнулся тысячам фотовспышек и с ангельским терпением сотни раз ответил на одни и те же десять вопросов. Усталость залегла тенями под его глазами, но он никогда не жалуется. Он благодарен. Просто… он очень устал. Изабель наблюдает за всем этим из тени. Во время представлений она сидит в глубине зала, где аплодисменты тише и её мало кто замечает. Она видит, как Стив оступается, выправляется и постепенно превращается в того шоумена, которого из него лепят. Оставшись одна, она ловит себя на том, что вполголоса напевает ту нелепую песенку: «Кто смел и силен, за свободу рожден…» Эта мелодия преследует её даже во сне. Когда занавес опускается, она ждет его за кулисами или в гримерке, коротая время за чтением под несмолкаемый гул толпы, призывающей своего кумира. Изабель видит Стива лишь урывками, в украденные у расписания минуты. Короткий завтрак здесь, мимолетный смех в коридоре там. Почти всегда кто-то есть рядом, Брандт, хореограф или съемочная группа. Она видит, как он исчезает на бесконечных встречах, примерках, интервью и правках сценария. Однажды она заметила, как он с тоской посмотрел в сторону окна, на столе рядом с ним лежал нетронутый альбом для рисования. Но тут его окликнул Брандт, и Стив лишь вздохнул, расправил плечи и улыбнулся, как подобает хорошему солдату. При любой возможности она пишет домой, исписанные мелким почерком страницы родителям и Баки. Её мать с отцом чуть в обморок не упали, осознав, что их Стив, тот самый щуплый мальчишка, который вечно спотыкался на их крыльце, теперь и есть Капитан Америка. В ответ они шлют лавину вопросов. Неужели он и правда такой высокий? Что он теперь ест? Рисует ли он по-прежнему? Изабель уточнила у Брандта, чем она может делиться, и тот разрешил рассказывать всё, что угодно. Она подозревала, что дело тут не в армейском протоколе, а в желании Брандта ослабить контроль армии над легендой Стива. И всё же она осторожничала, придерживаясь того, что им и так было известно, крупицы бруклинского тепла, приправленные туманными заверениями. Родители начали вырезать газетные заметки и присылать ей комиксы со Стивом на обложке. Она хранит их все в обувной коробке под кроватью, перевозя этот архив из города в город в своем рюкзаке. Но Баки… Баки так и не ответил. Ни разу. Отправив первое письмо, о том, что Стив справился, что сыворотка подействовала, она одержимо проверяла почту, и сердце её замирало при каждом звуке шагов в коридоре. Тишина. Ни после второго письма, ни после пятого. Даже после того, как она вложила в конверт засушенный полевой цветок, который они вместе сорвали в Проспект-парке много лет назад. Это безмолвие гложет её, хотя она и старается не подавать виду. Письма теряются. На фронте хаос. Она повторяет эти оправдания про себя, словно молитвы. Отсутствие новостей уже хорошая новость. В свободное от писем время Изабель с головой уходит в работу Эрскина. Утро каждого понедельника для них священно. Брандт освобождает это время в графике, и она использует его по полной. Завтракают они прямо на кровати Стива, сидя по-турецки, сухие тосты и водянистый кофе, в эти краткие мгновения они снова становятся просто Стивом и Изабель. Затем она тащит его в ванную, где он едва помещается, колени упираются то в полотенцесушитель, то в стену, пока он сидит на крышке унитаза. Она раскладывает свой инвентарь на раковине: шприцы, стетоскоп, блокнот и футляр с плотно уложенными пробирками. Она берет кровь, записывает показатели жизнедеятельности, проверяет мышечную массу, пульс, эластичность кожи — всё, что могло бы указать на нестабильность сыворотки. Каждый раз результаты неизменны. Никаких признаков регресса. Ни намека на ухудшение. Но Изабель ни на секунду не расслабляется. Она методично документирует каждый шаг в одном из старых журналов Эрскина, который ей удалось спасти среди его вещей. Закончив, она выливает кровь в унитаз и дважды дезинфицирует всю ванную комнату. Предостережения Старка эхом звучат в её голове: если чья-то чужая рука доберется до этой крови, всё может начаться сначала. Она не рискует. С каждым ватным тампоном, с каждой каплей, с каждой стеклянной пробиркой она обращается как с чистым золотом. Или как с оружием. Когда Стив снова уходит, обычно его вызывает Брандт с дежурным извинением и долгим, прощальным взглядом, Изабель остается наедине с журналами. Она сидит на полу в ванной, чувствуя холод плитки сквозь юбку, и страница за страницей изучает заметки, пытаясь предугадать вопросы, которые задал бы сам Эрскин. Здесь тихо. Безопасно. И в этой тишине она работает, не потому что обязана, а потому что это единственное, что всё еще дает ей чувство цели. Одним утром Изабель решает, что ей нужно больше времени для изучения перемен в Стиве. — Ты понадобишься мне сегодня чуть дольше, так что когда придет Брандт, скажи ему, что ты еще не готов. — Почему? Что мы задумали? — Спросил Стив, запихивая в рот очередной круассан, его вечный голод было не унять. — Я записывала твои показатели и замеры, но этого мало, чтобы по-настоящему осознать те физические трансформации, через которые ты прошел. Еще в тот первый день, когда ты гнался за агентом Гидры по Бруклину, стало ясно, что у тебя есть сверхспособности, но мы понятия не имеем, каковы их пределы. Нам нужно провести серию физических тестов с нагрузкой. Эрскин упоминал, что фиксировал твои результаты в учебном лагере, и Говард был так любезен, что переслал мне их пару дней назад. Мы повторим те же испытания и посмотрим, на что ты способен теперь. Это всё равно не даст полной картины твоих возможностей, и, может быть, мы никогда её не получим, но это хотя бы начало. Стив кивнул и повел Изабель к сцене, даже не дожидаясь, пока Брандт сам его разыщет. Она уселась на жесткий деревянный пол, скрестив ноги, положила раскрытый блокнот на колени и привычным движением заточила карандаш. Пробежав глазами записи Эрскина, она изучила длинный список испытаний из тренировочного лагеря. — Твоей астме бы это не понравилось, — пробормотала она. — Это больше не важно. Не думаю, что моя астма решила остаться со мной, — отозвался Стив, уже легко переминаясь с ноги на ногу, чтобы разогреться. — Хорошо, первым делом — отжимания. Здесь сказано, что тебе удавалось сделать только пять, прежде чем начинались трудности, и восемь до полного изнеможения. Весьма недурно для тебя… Ну, для того, каким ты был прежде, я хотела сказать, — добавила она, вскинув брови. — Я очень старался, — пожал плечами Стив. Изабель взглянула на Стива, оценивая литые мускулы его рук и плеч. — Ставлю доллар, что в этот раз ты побьешь рекорд. — Очень смешно, — невозмутимо ответил Стив, уже принимая упор лежа. Он начал упражнение. Ритмичные, точные движения вверх-вниз не замедлились даже после первой сотни. Изабель засекла время. Его дыхание не сбилось. На лбу не проступило ни единой морщинки. — И сколько мне еще продолжать? — Беззаботно поинтересовался он, перевалив за отметку в триста раз. — Пока не почувствуешь усталость. Если я скажу «до изнеможения», мы проторчим здесь весь день. Стив ухмыльнулся и перешел на отжимания на одной руке, меняя их каждые пятьдесят повторений. Изабель изо всех сил старалась не таращиться на то, как его лопатки под рубашкой перекатываются, словно детали отлаженного механизма. Она лихорадочно делала пометки: пульс стабильный, дыхание ровное, мышцы явно сокращаются, но ни малейшего признака слабости. Он дошел до тысячи, прежде чем наконец остановиться и небрежно размять шею. — Почти ничего не чувствую. Так, легкая растяжка. — Ладно, — пробормотала Изабель, переворачивая страницу в блокноте. — Теперь прыжки с разведением рук и ног. Стив начал упражнение, ритмично и неутомимо. Она наблюдала за ним десять минут, прежде чем вскинула руку. — Картина ясна. Идем дальше. — Что на очереди? — Давай проверим взрывную силу, — сказала Изабель, поднимаясь и отряхивая пыль с юбки. — Посмотрим, как высоко ты сможешь прыгнуть. Без разбега, просто вертикальный прыжок. Стив слегка присел и взмыл вверх. Изабель испуганно ойкнула, он с легкостью преодолел три метра и приземлился с мягким глухим звуком, точно кот. Он попробовал еще раз, нацелившись на стальные балки технических лесов над сценой, и коснулся их пальцами. — Думаю, я мог бы ухватиться и подтянуться, — заметил он и, ну конечно, кто бы сомневался, прыгнул снова, вцепился в перекладину и взлетел вверх одним плавным, неторопливым движением. Он прошелся по узкой балке, словно по тротуару, а затем спрыгнул вниз, от его геройского приземления содрогнулся пол. — Господи, — выдохнула Изабель, выронив карандаш. — Как это вообще возможно с точки зрения биологии? — Хорошие гены, — ответил Стив с игривой ухмылкой. — Мы уже примерно оценили твою силу. Трехсоткилограммовый мотоцикл, три девицы верхом на нем, и ты поднимаешь всё это одной левой на каждом шоу… Не говоря уже о том, как ты швырял взрослых мужиков в переулке, словно тряпичных кукол. Но давай перейдем к цифрам. Иди за мной. Они направились вглубь сцены, где рабочие оставили тяжелые мешки с песком и стальные противовесы. Изабель велела Стиву начать с самого массивного предмета — старого кофра для декораций весом в две с лишним сотни килограммов. Он поднял его так легко, словно это была коробка из-под обуви. — Ладно, ладно, давай по полной программе, — пробормотала Изабель, скорее самой себе. Она заставила его сделать становую тягу с двумя кофрами, водруженными один на другой. Затем с четырьмя. Она отыскала стальную опорную балку, привинченную к стене, и попросила его потянуть за неё. Металл жалобно застонал под его пальцами. — Не думаю, что это здание рассчитано на такую мощь, — произнесла она, широко раскрытыми глазами глядя на Стива. Тот лишь пожал плечами. — Кажется, я и вполовину не выложился. — А как у тебя с рефлексами? — Спросила Изабель, теперь уже ведомая чистым любопытством. — Хочешь проверить? Она схватила металлическую мерную линейку и без предупреждения метнула в него. Стив перехватил её на лету двумя пальцами, словно это был пустяк. Он бросил её обратно, но Изабель поймать не успела, и линейка с грохотом упала на пол. — Это нечестно, — проворчала она. — Ты… жульничаешь. При помощи сыворотки. Он рассмеялся, и этот смех эхом разнесся под самыми стропилами. — Хочешь, пожонглирую? — Как-нибудь потом, — буркнула она, перелистывая записи. — Мы еще ничего не знаем о твоей регенерации, но мне бы не хотелось проверять это без крайней нужды. Я бы предпочла не наносить тебе увечий, пока ты их не заслужишь. Он ухмыльнулся, дерзко и по-мальчишески. — Постараюсь вести себя хорошо. — Ты можешь поднять человека так, будто он вообще ничего не весит, — заметила Изабель, задумчиво прищурившись. — Вот так? — Спросил Стив, внезапно шагнув вперед. Прежде чем она успела что-то предпринять, он осторожно подхватил её под мышки и с легкостью приподнял, словно она была невесомой, как пушинка. Её туфли повисли над сценой. — Стив! — Рассмеялась Изабель, хватаясь за его предплечья, чтобы удержать равновесие. — Поставь меня… — Сдается мне, я бы без труда исполнил те безумные бальные поддержки. Все эти вращения и пируэты, пара пустяков. — Вполне возможно, — согласилась Изабель, слегка запыхавшись. Стив не стал медлить, он закружил её на месте, мягко, но достаточно быстро, так что юбка Изабель взметнулась колоколом, а волосы хлестнули по лицу. Она снова рассмеялась, искренне, от неожиданности и радости, и он рассмеялся вместе с ней. Когда он остановился, она немного пошатнулась и оперлась о его грудь, чувствуя легкое головокружение, но не переставая улыбаться. — Никогда не думала, что меня будут кружить, как четырехлетку, — выдохнула она. — Но вот мы здесь. — Жизнь полна тайн. Никогда не знаешь, куда тебя занесет. — Это наводит меня на мысль, — сказала Изабель, всё еще пребывая в легком азарте. — Если затея с Капитаном Америкой прогорит, сможешь открыть собственную контору по переездам. Звездно-полосатый грузчик с четким планом. Будешь затаскивать огромные шкафы по пожарным лестницам, даже не вспотев. — Прекрасно, — невозмутимо отозвался Стив. — Теперь каждый троюродный брат, которого я когда-либо встречал, будет обрывать мне телефон, прося о помощи. — Роджерс! — Громогласный выкрик разнесся по всему залу. Стив и Изабель резко обернулись. Сенатор Брандт стремительно шел к ним по проходу между рядами, лицо его багровело от гнева. — Где вас, черт возьми, носит? Я обыскал всё здание! — Я был здесь, сэр, — спокойно ответил Стив. — Мы с Изабель проводили тесты способностей. — О, просто замечательно! За исключением того, что десять минут назад вы должны были начать съемки кинохроники в студии, до которой ехать еще двадцать минут. Живо! Форму наденете в машине. Он развернулся и зашагал прочь, не дожидаясь ответа. Стив вздохнул и посмотрел на Изабель, многозначительно вскинув бровь. — Что ж, — произнесла она, зажимая блокнот под мышкой. — Теперь мы знаем, что ты способен пережить и наши тесты, и праведный гнев сенатора Брандта. Я бы назвала это победой. Стив улыбнулся и, качая головой, сошел со сцены. — Дай знать, если захочешь попрактиковаться в жонглировании! — Крикнула Изабель ему вслед. Пока Стив в своем костюме героически носился среди фанерных руин и пенопластовых обломков бутафорских европейских городков, уклоняясь от постановочных взрывов и позируя для очередного снимка направив палец в духе дяди Сэма, Изабель оставалась предоставлена самой себе. Её роль, хоть и неофициальная, была неизменной. Она сидела на краю какой-нибудь притихшей сцены в ожидании антракта и переносила заметки в журнал Эрскина. В кулисах пахло краской и потом, а за занавесом из динамиков доносился приглушенный голос Стива, утопающий в криках одобрения солдат и гражданских. Она привыкла ждать. Это стало негласным ритмом её жизни — наблюдать, как Стив выходит в свет софитов, пока сама она остается в тени. В конце концов, эта застывшая рутина начинала давить на неё, и она ускользала прочь. Всё всегда происходило по одной схеме: закрытый журнал, карандаш за ухом и тихая фраза кому-нибудь из техников: Передайте Стиву, что я вернусь вовремя. Порой она бродила часами по незнакомым улицам очередного города, всегда нового и никогда не родного. Она шла мимо величественных зданий, в архитектуре которых слышалось эхо её детства, через ухоженные парки и шумные площади, наблюдая за людьми с легкой, доброй отстраненностью. Но какими бы очаровательными ни были фасады, какими бы приветливыми ни казались люди и как бы ярко ни сияли огни кафе в сумерках, ничто не шло в сравнение. Это был не Нью-Йорк. Не тот город, в котором она нуждалась. Рано или поздно подкрадывалось одиночество, тонкое, но настойчивое. Оно ложилось ей на плечи, точно шаль, слишком ветхая, чтобы согреть. Изабель неизменно возвращалась к залу перед самым финалом, как раз вовремя, чтобы застать Стива за кулисами, поправляющим перчатки и прячущим волнение за улыбкой шоумена. Она сжимала его ладонь, желая удачи, и в этот миг мир казался чуточку меньше и терпимее. Позже, когда гасли огни и стихали аплодисменты, когда последняя улыбающаяся парочка получала свое фото с Капитаном Америкой, а рабочие начинали разбирать декорации, Стив уходил в свою гримерку. Голос Брандта глухо разносился по коридору, он уже зачитывал график на завтра. Изабель ждала снаружи, машинально поглаживая край талона на паек, который подобрала в лавке неподалеку. Идея полностью обновить гардероб Стива после сыворотки принадлежала Брандту, и эта миссия легла на плечи Изабель. Она до сих пор вздрагивала при воспоминании о том, как пыталась угадать его новые мерки в универмаге под насмешливо-любопытным взглядом продавщицы. Хуже всего пришлось с нижним бельем. Как, скажите на милость, можно деликатно купить боксеры для внезапно возмужавшего символа нации? В конце концов Стив вышел в одежде, которая почти пришлась ему в пору, разве что самую малость тесновата, тут Изабель все же промахнулась. Это было гражданская одежда, тщетно пытавшаяся скрыть в нем солдата, которым он стал. Брандт коротко кивнул им обоим и удалился, передав их на попечение ожидавшего автомобиля. Впереди маячил отель, сдержанно-элегантный, подсвеченный изнутри золотистыми огнями. Когда машина плавно затормозила, Стив вышел первым и обернулся, подавая руку Изабель. Ночной воздух был свежим, с примесью запаха дизеля и далекого табачного дыма. Он закрыл за ней дверцу и отпустил водителя, оставив их одних в круге света от уличного фонаря. — Ты голодна? — Спросил он, его дыхание превращалось в легкое облачко пара в прохладном воздухе. — Знаю, уже поздно, но мы могли бы где-нибудь поужинать. — Конечно, — отозвалась Изабель, бросив взгляд вдоль квартала. На углу притаилась приземистая закусочная, наполненная мягким светом и звоном посуды. Она напомнила ей заведение неподалеку от их старого дома, то самое, про которое Баки всегда твердил, что там лучшие пироги в Бруклине. Они скользнули в кабинку у окна. Стив сел так, чтобы не привлекать лишнего внимания со стороны зала. Официантка, женщина бывалая и, судя по всему, совершенно равнодушная к их персонам, приняла заказ, даже не взглянув на них лишний раз. Изабель потягивала колу, наслаждаясь редким лакомством и чувствуя, как пузырьки приятно щекочут горло. — Ну вот, — сказала она, теребя соломинку. — Завтра мы возвращаемся в Нью-Йорк. Твое последнее шоу. — Знаю, — Стив посмотрел в окно. — Странное чувство. Мы умудрились втиснуть целую жизнь в эти несколько недель. — Ну, точнее, ты умудрился, — с поддразнивающей улыбкой поправила Изабель. Он снова взглянул на неё, и в его глазах промелькнуло чувство вины. — Тебе ведь не было слишком одиноко? У меня такое ощущение, будто я бросил тебя на произвол судьбы. — Не глупи, Стив. Тебе вовсе не обязательно со мной нянчиться. — И всё же тебе было одиноко, — негромко произнес он. — Может, самую малость, — признала она спустя мгновение. — Поначалу было трудно. Уехать из дома, оставить всё привычное… Но я не сидела сложа руки. Записи Эрскина сами себя не упорядочат. А ты здесь, собираешь деньги, даришь людям надежду. Это важно. Он медленно кивнул. — Если ты так считаешь. — Считаю, — она замолчала, погрузившись в раздумья. — Как думаешь, что будет после завтрашнего дня? Стив выдохнул, потирая затылок. — Трудно сказать. Зная Брандта, на следующей неделе я могу уже рекламировать зубную пасту. Или снова окажусь в какой-нибудь лаборатории. — Ты больше не подопытный кролик, — твердо отрезала Изабель. — Ты солдат. Лидер. И если кто-то попытается обойтись с тобой иначе, им придется иметь дело со мной. И с Картер. И, скорее всего, с Баки, если он об этом прознает. Стив усмехнулся, явно забавленный её пылом. — Филлипс до сих пор считает, что я просто прославленный талисман. — Ну да, а ты при желании мог бы сложить Филлипса пополам, как бумажного журавлика, — пробормотала Изабель, вгрызаясь в бургер. Стив рассмеялся прямо с набитым ртом. — Ты неисправима. — Не притворяйся, будто тебе бы это не понравилось. Он не стал спорить. Лишь улыбнулся еще шире. Свой бургер Стив уничтожил в считанные секунды, так что Изабель пододвинула ему половину своего. Они посидели еще немного, позволяя шуму закусочной течь мимо них. В итоге Стив заказал еще порцию, а официантка лишь изогнула бровь, немым вопросом вопрошая, куда в него только столько лезет. Стив настоял на том, чтобы оплатить счет, достав пачку наличности, которую Брандт выдал ему на непредвиденные расходы, жалование героя войны, как он это назвал. На выходе он снова придержал дверь, и Изабель шагнула в прохладный воздух, обхватив себя руками. — От тебя жар исходит, как от ходячего радиатора, — сказала она, подхватывая его под руку и прижимаясь к его боку. — Это одна из моих малоизвестных суперспособностей, — отозвался он. Путь обратно к отелю проходил в тишине. Над головой мерцали фонари, улицы почти пусты, если не считать редких кошек, шныряющих между припаркованными автомобилями. Ночь кажется уютной, словно застывшей во времени. В лифте они стоят плечом к плечу, их отражения замерли рядом на зеркальных дверцах. У своих номеров оба помедлили, сжимая ключи в руках. Стив повернулся к ней. — Если хочешь, заходи ко мне ненадолго. Мы могли бы порисовать… или написать Баки письмо? Послушаем радио… может, даже попробуем те танцы, которым ты меня учила. Кто знает, вдруг я перестал путаться в собственных ногах. Её сердце радостно встрепенулось. — Я бы с удовольствием. Только заброшу сумочку… И переоденусь. Он кивнул, и на мгновение они разошлись по своим комнатам. Едва переступив порог своего номера, Стив замер. В углу, в кресле, сидел чей-то силуэт. Нога на ногу, руки аккуратно сложены на коленях. Стиву хватило секунды, чтобы узнать гостя. Сенатор Брандт медленно поднялся, будто его поймали за чем-то предосудительным. — Прошу прощения за вторжение, — произнес он с легкой улыбкой. — У меня есть запасной ключ. Стив осторожно прикрыл за собой дверь. — Всё в порядке, — настороженно ответил он. — Есть какая-то причина для визита? — Вообще-то, да, — Брандт разгладил полы пиджака. — Речь о следующем этапе турне ВСО. Стив нахмурился. — Турне продолжается? Брандт кивнул. — На европейском фронте. Мы получили разрешение. Прежде чем Стив успел что-то сказать, дверь за его спиной распахнулась. В комнату влетела Изабель, нагруженная вещами: пухлый журнал, пачка фотографий и старые брошюры едва не выскальзывали из её рук. Она успела причесаться и сменить платье, выглядела свежей и обновленной. Стива прошила внезапная мысль, что она специально заходила к себе прихорошиться перед возвращением к нему, и у него сладко екнуло под ложечкой. — Я принесла… ох, — она осеклась на полуслове, заметив сенатора. — Сенатор Брандт. Здравствуйте. — Мисс Барнс, — отозвался Брандт с вежливым кивком. — Возможно, вам тоже стоит это услышать. Это касается и вас. Изабель мельком взглянула на Стива, выкладывая свою ношу на стол и пытаясь прочесть выражение его лица. Но оно было непроницаемым. Молча она присела рядом с ним на край кровати. Брандт снова опустился в кресло, закинув ногу на ногу. — Как я уже говорил, — возобновил он, — турне ВСО получило разрешение на выступления за океаном, на передовой. Идея в том, чтобы поднять боевой дух наших войск, дислоцированных по всей Европе. Стив неловко пошевелился. — Вы уверены, что им это вообще нужно? — Спросил он. — Я имею в виду… они солдаты. А я просто парень в трико, размахивающий щитом. Не сочтут ли они меня за посмешище? Брандт отмахнулся. — Вы недооцениваете свое влияние. Вы — американский герой. — Герой, который не нюхал пороху, — отрезал Стив. — Я был на сцене, а не на поле боя. Я не заслужил их уважения. — Об этом можете не беспокоиться, — быстро вставил Брандт. — Шоу адаптируют. Масштаб поменьше. Новый сценарий, новый посыл, меньше мишуры, больше товарищества, верности и единства. Из двадцати танцовщиц мы берем только шестерых. Минимум реквизита. Вы будете в самом центре, произнося речи, которые должны найти отклик. В этот раз вы продаете не военные облигации, Роджерс. Вы продаете надежду. Челюсть Стива сжалась. Он открыл было рот, чтобы возразить, но голос Брандта стал тише. — Вы будете ближе к боевым действиям, — произнес он. — А я знаю, что это именно то, чего вы хотите. Это может стать вашим пропуском туда. Я пытаюсь помочь тебе, сынок. Это заставило Стива замолчать. Долгое мгновение он просто смотрел на сенатора, словно прощупывая его. Затем медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я в деле. Когда вылетаем? — Завтра вечером, — ответил Брандт, поднимаясь. — Сразу после вашего последнего шоу в Нью-Йорке. К следующему утру приземлимся в Лондоне. — У нас не будет и одной ночи в Нью-Йорке? — Тихо спросила Изабель, будто уже заранее знала ответ. Брандт покачал головой. — Боюсь, что нет. График плотный, а бюджет и того плотнее. В глазах Изабель промелькнула тень боли. — Значит, я не увижусь с семьей? — Пробормотала она так тихо, что слова были едва слышны. Брандт вздохнул. — Я полагаю, вы по-прежнему сопровождаете Роджерса? Продолжаете свои исследования? — Да, — отрезала Изабель, скрестив руки на груди. — Я всё еще на задании СНР. И, насколько мне известно, я не смогу следить за его показателями через океан. — Что ж, — бодро произнес Брандт. — После выступления в Лондоне вашей первой остановкой станет Италия. Этим парням уже давно пора поднять настроение. Он хлопнул ладонями по бедрам и окончательно поднялся. — Завтра утром нам предстоит пятичасовая поездка, вечером два шоу, а затем ночной перелет через Атлантику. Советую обоим как следует выспаться. Кивнув на прощание, Брандт вышел, и дверь за ним тихо щелкнула. Тишина осела в комнате, подобно пыли. Изабель долго смотрела на дверь, прежде чем заговорить. — Похоже, мы летим в Европу, — произнесла она негромким, лишенным красок голосом. Стив выдохнул и слегка откинулся назад, опираясь на руки. — Похоже на то. Какое-то время они сидели неподвижно, и молчание окутывало их, словно вторая кожа. Ни один из них не озвучил того, о чем они оба думали на самом деле: всё снова меняется, и это, возможно, последние крупицы привычной жизни, прежде чем война окончательно поглотит их целиком.

***

Последние аккорды оркестра замирают, и занавес начинает медленно опускаться на финальном нью-йоркском представлении, а над сценой под открытым небом с треском и яркими вспышками расцветает фейерверк. Стив Роджерс стоит в центре, залитый золотистым светом прожектора. Тяжесть мотоцикла в его руках ничто по сравнению с тугим узлом напряжения в животе. Рев толпы отдает эхом в ребрах, оглушительное прощание с главой, которая была одновременно унизительной и закаляющей. Когда свет на сцене меркнет, он осторожно опускает мотоцикл. Нарисованный на заднике горизонт дрожит в угасающих лучах. Девушки спрыгивают с реквизита и исчезают за кулисами, сверкая, словно пайетки, осыпавшиеся с платья. Стив следует за ними, стягивая с головы капюшон. Волосы, насквозь пропитавшиеся потом, прилипли ко лбу, когда он достигает кулис, где его уже поджидает сенатор Брандт. — Хорошее шоу, — сухо бросает Брандт, едва взглянув на сцену. — Пойдем. У тебя последний круг рукопожатий и поклонения перед тем, как мы отбудем в Европу. Стив молчит, лишь кивает, позволяя направить себя по узкому коридору в небольшую комнату под театром. Бетонные стены выкрашены в неубедительный кремовый цвет, а над головой гудят люминесцентные лампы, словно осиный рой. Брандт говорит на ходу, и его голос стоит низким гулом в ушах Стива. — На фронте встреч с публикой, скорее всего, не будет, так что это твой последний выход. Эти люди заплатили за опыт. Будут фотографы для газет. Улыбайся, выгляди сильным. Не позволяй камерам сбить тебя с толку. Брандт делает паузу, оглядывая Стива с ног до головы. — Надень капюшон обратно. Ты там не Стив Роджерс. Ты — Капитан Америка. Стив через силу натягивает маску обратно, кожа головы неприятно зудит под тесной тканью. Едва он успевает поправить её, дверь со скрипом отворяется, и в проеме появляется голова помощницы. — Они здесь. Гул голосов доносится из коридора еще до того, как первые маленькие фигурки врываются в комнату. Дети бегут вперед: кто-то одет в сшитые вручную копии костюма Стива, другие размахивают самодельными плакатами. Следом за ними входят их матери, раскрасневшиеся от волнения, помада на их губах кажется неестественно яркой в холодном свете ламп. — Встаньте в очередь! Ведите себя прилично! — Командует Брандт, с легкостью человека, привыкшего к подобным вещам, выстраивая нетерпеливую толпу. — Каждый получит свою минуту! Стив в последний, возможно, в самый последний, раз принимается за привычный ритуал. Улыбки, автографы, позирование, подхватывание малышей на руки для снимков. Пальцы сводит судорогой, сжимая ручку, а мышцы протестуют против бесконечного повторения сценической подписи. Вспышки фотоаппаратов взрываются, как хлопушки, оставляя перед глазами пляшущие звезды. Одна маленькая девочка тянет его за ремень до тех пор, пока он не наклоняется, чтобы она могла прошептать ему на ухо, что она тоже мечтает служить в армии. Он улыбается, мягко взъерошивает ей волосы и расписывается в её блокноте с эмблемой Капитана Америки. Дамы ведут себя смелее. Они расточают кокетливые комплименты, а их пальцы как бы невзначай задерживаются на его ладони, когда они протягивают программки для подписи. Под маской у Стива пылают щеки. Он вежлив, неизменно вежлив, но с каждой вынужденной улыбкой его челюсти сжимаются всё крепче. Он не знаменитость. Не по-настоящему. Он солдат, выряженный как герой комиксов, и каждый раз, когда кто-то начинает перед ним лебезить, он чувствует, как фальшь происходящего всё глубже впивается ему в нутро. И вот, когда он уже доходит до последних фанатов, чей-то выкрик разрезает гул голосов, подобно выстрелу. — Эй, Кэп! А что это за девушка? Она с вами всё турне, это ваша пассия? Стив замирает на полуслове. Он поднимает взгляд. Изабель стоит у самого выхода, прислонившись к стене рядом с Брандтом. Она скрестила руки на груди, а на губах играет ироничная улыбка, ровно до того момента, пока она не осознает, что все смотрят на неё. В ту же секунду её лицо меняется. Ослепительная вспышка камеры. Она моргает, ошеломленная. Стив инстинктивно делает шаг в её сторону, но Брандт преграждает ему путь. — Комментарии излишни, — холодно бросает сенатор тоном, который скорее порождает новые вопросы, чем дает ответы. Изабель тихо стонет и прячет лицо в ладонях. Стив ставит последний автограф, маленькому мальчику, который смотрит на него так, словно Кэп умеет летать. Он треплет пацана по волосам, а затем направляется к гримеркам под аккомпанемент распорядительницы, которая начинает выпроваживать публику. Комната пустеет, но напряжение никуда не исчезает. Изабель быстро идет следом за Стивом по коридору, стараясь не смотреть на фотографов, которые всё еще околачиваются поблизости, наблюдая за ними. Она держится рядом. Оба молчат, пока не доходят до его гримерки. Стив ныряет внутрь, чтобы переодеться, а Изабель остается ждать у двери, скрестив руки на груди. Когда он наконец снова открывает дверь, он уже в гражданском и держит обе их сумки. — Тебе вовсе не обязательно нести мою, — машинально говорит она, потянувшись к своему чемодану. — Я справлюсь, — просто отвечает Стив. Изабель выгибает бровь и переходит на писклявый голосок, комично хлопая ресницами с притворным обожанием, — о, Капитан, как вы сильны! И так отважны! Как вы очаровываете женщину… Ах, если бы у вас только освободилась рука, чтобы дать мне автограф! Стив фыркает и парирует с безупречным бруклинским акцентом, — Куколка, для тебя автограф в любое время. Оба смеются, хотя напряжение не улетучилось окончательно. Спустя мгновение Стив становится серьезным. — Ты же понимаешь, что завтра этот снимок будет в газетах. И если не на первой полосе, то в колонке сплетен. Изабель вздыхает, и улыбка гаснет на её лице. — Знаю. У того фотографа хватило наглости спросить, не твоя ли я девушка. — Они могут написать всякие гадости, — тихо говорит Стив. — Одинокая женщина путешествует через всю страну с мужчиной, без сопровождающих… — Стив, на дворе не 1899-й, мы не в викторианской эпохе. Женщина может иметь друзей-мужчин. — Я-то это знаю, — его голос звучит мягко. — Но не все остальные. Я не хочу, чтобы тебя смешивали с грязью. Если хочешь, я попрошу Брандта выпустить официальное заявление. Прояснить ситуацию. Развеять слухи? — Плохая аналогия, Стив. Но, пожалуйста, не надо, — стонет Изабель. — Заявление от Брандта это как тушить пожар бензином. Лучший способ всё уладить это молчать и ждать, пока пресса потеряет интерес. Может, всё будет не так уж плохо. Стив кивает, хотя по-прежнему выглядит обеспокоенным. — Надеюсь только, что на фото я получилась не слишком ужасно, — бормочет Изабель. — Не переживай, ты выглядела хорошо, — мягко заверяет Стив. — Как и всегда. Она смотрит на него с удивлением, не столько от самих слов, сколько от той искренности, с которой они были произнесены. И на мгновение война, турне, предстоящий перелет в Европу, всё это отступает, растворяясь в тишине, что повисла между ними.

***

На следующее утро они всё-таки увидели этот снимок в аэропорту, на рассвете, пока томились в ожидании рейса, который, как назло, задерживали. Всю ночь они просидели в неудобных креслах зала первого класса, надеясь дотянуть до посадки и проспать весь путь через Атлантику. — Я бы вполне успела повидаться с мамой, — Изабель хмуро посмотрела на сидящего рядом Стива. — Знаю, — вздохнул он. — Чертовы авиалинии. Никакой надежности. Тошно думать, сколько они отвалили за билеты, только чтобы мы семь часов кряду подпирали здесь стены. Их прервал Брандт, с энтузиазмом человека, доставившего бесценное сокровище, он швырнул газету на стол перед ними в вип-зале, куда их спешно спровадили подальше от репортеров в терминале. — Прямо из печатного цеха! — Гордо объявил он, словно сам заслужил за это награду. Стив оторвался от завтрака. Изабель, свернувшаяся калачиком на мягком диване с книгой в ожидании самолета, подалась вперед. Брандт хлопнул ладонью по первой полосе. Снимок занимал почти половину разворота. Стив, в котором безошибочно угадывался Капитан Америка, запечатлен вполоборота в маске, его взгляд прикован к кому-то за кадром. К Изабель. Она была на заднем плане, чуть размытая, и смотрела на Стива с обезоруживающей смесью благоговения и тревоги, приоткрыв рот в немом вопросе. Заголовок кричал жирным шрифтом: «ДЕВУШКА КАПИТАНА АМЕРИКИ?» А чуть ниже красовался не менее сенсационный текст помельче: «Женщина за щитом: таинственная красавица покорила сердце героя?» Изабель застонала, не успев дочитать до конца. — О боже... — она выпрямилась и выхватила газету из рук Брандта. — Вам обязательно было это говорить? — Пробормотала она, качая головой. — Неужели нельзя было просто ответить «без комментариев», как это делают нормальные люди? — Я и сказал «без комментариев», — ответил Брандт, вскидывая руки в защитном жесте. — Ага, крайне многозначительно. — Я не виноват, что пресса слышит только то, что хочет слышать. Вообще-то, вам стоит меня поблагодарить. Романтика отлично продается. К следующей неделе это фото будет повсюду. Изабель с раздраженным фырканьем швырнула в него газету. — Мы вообще-то пытаемся не привлекать лишнего внимания, помните? Мне не полагается быть публичной персоной. Брандт перехватил газету на лету и аккуратно пристроил её под мышкой. — Поздно. Теперь ты ею стала. Она глубже зарылась в диван, скрестив руки на груди, но уголок её губ дрогнул в улыбке. — Могло быть и хуже. Снимок не самый плохой. По крайней мере, я не делаю там ничего нелепого. Например, не спотыкаюсь на ровном месте. — Или не шлешь воздушный поцелуй, — услужливо подсказал Стив. Брандт, уже наполовину выйдя за дверь, обернулся, чтобы бросить напоследок, — не переживайте. Оба выживете. Америка обожает истории любви. Даже выдуманные. — Мы не…! — Начала было Изабель, но осеклась. — Ох, какой в этом смысл. Дверь за Брандтом щелкнула. Стив пошевелился, поворачиваясь к ней. — Похоже, теперь мы официально стали темой для сплетен, — сказал он. Изабель вздохнула. — Похоже на то. Стив замялся. — Тебя это задевает? Она посмотрела на него, и её взгляд стал мягче, уже не раздраженным, а скорее задумчивым. — Нет. Не совсем. Просто… труднее выполнять свою работу, когда на нас смотрят как на героев мыльной оперы, а не как на живых людей. Он медленно кивнул. — Я позабочусь о том, чтобы это нам не мешало. — Тебе не обязательно всё исправлять, Стив, — мягко улыбнулась она. — Просто в следующий раз, когда кто-нибудь спросит, не твоя ли я девушка, постарайся не краснеть так сильно. Стив тихо усмехнулся. — Ничего не обещаю.

***

Ни Изабель, ни Стив до начала турне ВСО никогда не поднимались в небо. Большую часть пути они преодолели по дорогам, проведя немало часов в автомобилях и автобусах, но дальние перелеты были неизбежны ради экономии времени. Их боевое крещение состоялось во время рейса из Флориды в Теннесси. Обоих поначалу пугал надрывный рев двигателей и странное чувство невесомости, сопровождавшее полет, но к концу пути они освоились и с любопытством разглядывали из окон лоскутное одеяло пашен и фермерских угодий. К завершению турне они уже считали себя искушенными авиапутешественниками. Им были досконально знакомы процедуры регистрации, тонкости получения багажа и все нюансы посадки на борт. Для двух городских ребят, которые до этого момента ни разу не покидали пределов штата, всё происходящее казалось чем-то сюрреалистичным. Однако, устраиваясь в креслах перед ночным трансатлантическим рейсом, они и представить не могли, насколько иным окажется это испытание. Они понимали, что восемнадцать часов в воздухе, это задача изнурительная и скучная, и подготовились к ней во всеоружии. Стив взял альбом для набросков, а Изабель набила рюкзак несколькими романами. Но, вопреки бодрой рекламе авиалиний и обещаниям первоклассного сервиса, полет оказался бесконечно далек от комфорта. Они были вконец измотаны ночью, проведенной в аэропорту, и целым днем выступлений и общения с прессой накануне. Силы поддерживали лишь скудный сон и ударные дозы кофеина, хотя на Стива последний почти перестал действовать. Стиву в его нынешнем теле кресла были безнадежно малы. Сначала он сел у прохода, напряженно втянув плечи, чтобы не загораживать путь, но уже через полчаса Изабель подняла подлокотник, позволяя ему подвинуться ближе, по сравнению с ним она почти не занимала места. Они старались не думать о баснословной стоимости билетов, особенно когда принесли еду. Они едва поверили своим глазам, когда перед ними на серебряных подносах материализовались стейки с картофелем и овощами. — Кажется, я в жизни не ел такого мяса, — Стив едва не пустил слюну и тут же принялся за еду. — В такой-то ранний час… — засомневалась было Изабель, но всё же последовала его примеру, решив не гадать, почему им подали вчерашний ужин на завтрак. Сам полет был на редкость шумным, холодным и тревожным. Несмотря на первый класс, ощущения порой были вовсе не элитными. Двигатели издавали надсадный гул, от которого весь фюзеляж мелко вибрировал, а ветер за окнами завывал на все лады. Кабина не была герметичной, поэтому самолет летел на малой высоте, и его нещадно швыряло на воздушных ямах. Если бы не эта тряска, думала Изабель, можно было бы и вовсе забыть, что находишься в сотнях футов над землей. Посреди полета они оба так и не смогли сомкнуть глаз, несмотря на чудовищную усталость. Стив делал наброски, а Изабель была поглощена чтением. Внезапно командир экипажа объявил, что они входят в зону шторма. Стив поспешил убрать альбом, чтобы не повредить его, а Изабель спрятала книгу в карман переднего сиденья. Самолет начало опасно подбрасывать. Он то проваливался вниз, то резко взмывал к облакам, и от этой безумной пляски в небе желудок то и дело уходил в пятки, словно на гигантских американских горках. В панике Изабель вцепилась в руку Стива, сжимая её изо всех сил, в голове одна за другой вспыхивали картины авиакатастрофы — как они падают навстречу смерти, чтобы навсегда исчезнуть в пучине океана. Стив накрыл её ладонь своей и принялся успокаивающе поглаживать, рисуя пальцем невидимые круги, ради неё он ни единым жестом не выдал собственной тревоги. — Не бойся, — сказал он с дерзкой ухмылкой. — Если самолет пойдет вниз, я проломаю дыру в борту и выпрыгну в самый последний момент перед ударом об воду. Ты заберешься мне на спину, я отплыву подальше в безопасное место, а потом просто лягу на воду, и ты сможешь использовать меня как спасательный плот, пока нас не найдут. — Я рада, что у тебя готов план, Стив, но легче мне от него не стало, — прошипела Изабель. — Никто не позволит Капитану Америке утонуть посреди океана, — заверил он её. В ответ Изабель лишь обожгла его гневным взглядом. Она опустила шторку иллюминатора, чтобы не видеть царящую снаружи мглу и черную гладь воды, едва различимую в бездне внизу. Наконец они миновали грозовой фронт. Самолет вернулся к своему привычному ритму, и Изабель понемногу расслабилась. — Нам нужно поспать, — сказала она. — Брандт, скорее всего, припряжет тебя к работе сразу после приземления. Они оглянулись на задние сиденья. Сенатор и его помощник спали без задних ног, разинув рты и наполнив салон богатырским храпом. Как им удалось проспать шторм, так и осталось загадкой. — Они-то завтра будут огурчиками, а мы будем выглядеть так, будто не спали последние года два. Стив со смехом согласился и откинулся на подголовник. Какое-то время он сидел неподвижно, но вскоре начал ерзать, устроиться поудобнее в таком прямом положении было решительно невозможно. Изабель тоже лежала с закрытыми глазами, но её не отпускала настороженность. Каждый звук, каждое движение самолета и шорох Стива рядом заставляли её вздрагивать. Вдобавок ко всему тело затекло от долгого сидения, а в салоне стало невыносимо холодно, тонкий плед почти не спасал от ледяного воздуха кабины. — Почему этот полет такой бесконечный? Я замерзла, я устала и просто хочу прилечь, — наконец простонала Изабель, роняя голову на плечо Стива. От изнеможения она начала ворчать, но сон всё равно не шел. — На корабле это заняло бы девять дней, — напомнил ей Стив, не открывая глаз. — По крайней мере, на корабле у нас были бы каюта, кровать и собственный туалет, — проворчала Изабель. — Почему бы тебе не пересесть к окну? Сможешь подложить подушку и опереться на стенку фюзеляжа. Там хоть места побольше, — предложила она. Стив замялся. — Нет, всё в порядке. Лучше ты прислонись к стене. — Стив... — Мне не нужно столько сна, сколько тебе. Если я посижу здесь достаточно долго, то, скорее всего, всё равно задремлю. Изабель закатила глаза. — Не я же выступала и репетировала днями и ночами напролет, — возразила она, расстегивая ремень безопасности. Она поднялась и, неловко перешагивая через колени Стива, попыталась выбраться в проход, стараясь при этом не слишком задирать юбку. — Не вставай, — бросила она ему. — Что... Что ты делаешь? — Стив запнулся на полуслове, во все глаза глядя на то, как Изабель перелезает через него. В этот момент самолет тряхнуло, она качнулась вперед и плюхнулась прямо к нему на колени, ухватившись за его плечи, чтобы не упасть. Её лицо оказалось совсем близко к его лицу. — В моих мыслях это выглядело куда изящнее, — пробормотала Изабель, смущенно рассмеявшись. Стив с трудом сглотнул, чувствуя, как сердце забилось чаще. Она быстро выбралась в проход и принялась оправлять платье. — Я отойду в дамскую комнату. Надеюсь, к моему возвращению ты уже переберешься к окну, если только не хочешь, чтобы я проделала этот трюк снова. Выбор за тобой, — бросила она и скрылась в глубине салона. Стив потер лицо рукой. Он слишком устал, чтобы спорить. Покорно расстегнув ремень, он перебрался на место у иллюминатора. Прислонившись одновременно к спинке и к стенке, он обнаружил, что здесь и впрямь гораздо просторнее, хотя его ноги изрядно посягали на пространство Изабель. Он скомкал подушку и втиснул её в зазор между креслом и панелью самолета, получилось идеальное пристанище для головы. Устроившись поудобнее, он натянул одеяло и закрыл глаза, чувствуя, как сон начинает обволакивать его. Спустя пару минут вернулась Изабель и устало опустилась на свое новое место. Она сбила подушку и втиснула её между своим сиденьем и креслом Стива, пытаясь придать ей вертикальное положение. Она прислонилась к ней, но вид у неё был крайне измученный, она просто лежала с закрытыми глазами, не находя покоя. — Иди сюда, ложись здесь, — прошептал ей Стив, слегка похлопав себя по груди. — Что? Нет, — ворчливо отозвалась она, вновь перекладывая подушку в поисках места поудобнее. — Да ладно тебе, так будет теплее, — убеждал он. Он перехватил у неё подушку и устроил её у себя на груди, не оставляя ей выбора. Изабель на мгновение замерла в нерешительности, но, видимо, доводы Стива возымели действие. Она осторожно прильнула к нему, устроив голову на подушке, а значит и на его груди. Стало на удивление уютно и очень тепло. Жар Стива ощущался даже сквозь слои его и её одеял. Он подтянул край пледа ей до самого подбородка и приобнял за плечи, словно оберегая её покой, пока она обвивала его талию свободной рукой, а другую уютно прятала под собой. Спустя считанные секунды она уснула, изнеможение взяло свое. Стив помедлил мгновение, убирая выбившуюся прядь с её лица, и только после этого закрыл глаза, позволяя сну увлечь его за собой.