Без названия

--- Глава 1. Белая ворона и зелёный ураган 2010 год, 5 июля. ДОЛ «Звёздный» Линейка в этом году была такой же, как и всегда. Солнце пекло так, что плавился асфальт на площади перед флагштоком, динамики хрипели старым гимном, а начальник лагеря дядька Коля уже в сотый раз рассказывал про то, как «смена этого года станет самой незабываемой». Юрка, подпирающий своим телом Мишку (своего вечного соседа по комнате), согласно кивал каждому слову. Ну, то есть он просто хотел, чтобы это скорее закончилось. Экстраверт до мозга костей, он уже перезнакомился со всеми в окрестных рядах, пару раз сбегал попить водички (тихо, чтобы вожатая Лена не заметила) и сейчас мучительно искал, на ком бы ещё остановить свой вездесущий взгляд. Взгляд зацепился за затылок впереди стоящего пацана. «Нифига себе», — мысленно присвистнул Юра. Волосы у пацана были такие белые, будто он родился в сугробе и из него так и не вышел. Не седые, а именно белые-белые, как снег в телевизоре. На фоне загорелых ушей и шеи это смотрелось так дико и круто, что Юра даже перестал ёрзать. — Миш, смотри, — зашептал он, пихая друга локтем в бок. — Белобрысый. Прям альбинос какой-то. Чего он там высматривает? Мишка, которого больше интересовала предстоящая вечерняя дискотека, лениво глянул вперёд. — Ну белый и белый. Может, болел просто. — Да не, гляди, он как статуя стоит! — Юркино гиперактивное внимание теперь было приковано к объекту. Пацан стоял по струнке смирно, сложив руки по швам, и внимательно слушал дядьку Колю. Таких правильных Юрка не переваривал, но и не мог пройти мимо. Это как вызов. Наконец, линейка кончилась. Толпа загудела, рассыпаясь по отрядам. Юрка, схватив Мишку за лямку рюкзака, рванул к вожатому Серёге. Серёга был свой в доску, в прошлом году гонял с ними в футбол до потери пульса. — Серёга! Слышь, серьёзный вопрос! — затараторил Юра. — У тебя же в третьем отряде есть место? Мы с Мишкой хотим в той маленькой комнате, ну в трёхместке! А то в шестёрке духота же, сдохнем же! Серёга усмехнулся, глядя на этого урагана. — Место есть, Юрец. Только я туда ещё одного парнишку определил. Из новой группы. Тихоня такой, в очках. Не шумный. Так что если вы с Мишкой будете там дебош устраивать... — Да ты чего! Мы святые! — Юрка прижал руку к сердцу, изображая праведника. — А фамилия у того пацана какая? А то вдруг мы знакомы? — Достоевский. Федя, — Серёга глянул в планшет. — Достоевский?! — Юрка аж поперхнулся. — Серьёзно? Писатель, что ли? — он заржал, но глаза его загорелись ещё сильнее. --- Корпус номер три пах свежевыкрашенными полами и хлоркой. Федя шёл за вожатым, крепко сжимая ручку старого, ободранного чемодана. Внутри всё дрожало. Он вообще не хотел ехать. Ремонт, дедушка, эта дурацкая вынужденность. Дома остались книжки, новые краски, которые ему подарили на прошлой неделе, и тишина. А здесь... Здесь было шумно, людно и страшно. — Вот твоя комната, Фёдор, — Серёга открыл дверь. — Располагайся. Соседи уже здесь. Федя зашёл внутрь и едва не споткнулся о порог. Прямо на него, сверкая зелёными глазищами, летел ураган по имени Юра. — Опа! Приплыли! — заорал Юрка, в мгновение ока оказавшись рядом. — Так это ты наш новенький? Достоевский? Реально тёзка писателя? А где твоё преступление и наказание? Ха-ха! Федя вжал голову в плечи. Перед ним стоял мальчишка чуть выше него, коренастый, подвижный, с русыми вихрами. Он говорил так громко, что у Феди заложило уши. Он смотрел на него своими странными бело-серыми глазами с тёмными пятнами, как кляксы, сквозь стёкла очков и молчал. — А чего он молчит? — Юрка обернулся к Мишке, который уже разбирал вещи. — Ты чё, говорить не умеешь, Белобрысый? Или язык проглотил? Покажи, что ли? Юрка бесцеремонно дёрнул Федю за рукав, пытаясь заглянуть ему в лицо. Это было последней каплей. Федя дёрнулся назад, споткнулся о свой чемодан и больно ударился спиной о косяк двери. Глаза его наполнились ужасом, он часто заморгал, пытаясь сдержать слёзы, и весь сжался в комок, ожидая чего-то плохого. — Юр, хорош! — Мишка, спокойный и рассудительный, резко встал и подошёл к ним. — Ты чего на человека кидаешься? Смотри, он же белый, как стена. Мишка оттеснил Юрку в сторону. Юрка сначала хотел возмутиться, мол, я же просто по-дружески, но когда увидел лицо Феди — перепуганное, бледное, с дрожащими губами и глазами, полными слёз, — его будто холодной водой окатили. — Эй, — голос Юрки неожиданно стал тише, он даже растерял свой боевой задор. — Ты чего? Я же ничего... Я просто так... — он виновато почесал затылок. — Ты это... извини. Я не хотел пугать. Я Юрка. Ну, Юра. А это Мишка. Мы не кусаемся, правда. Федя стоял, прижимаясь к двери, и судорожно сглатывал. Он не привык, чтобы кто-то так близко подходил, кричал, требовал внимания. Мама всегда говорила: «Веди себя тихо, Федя, не высовывайся». — Ты в порядке? — спросил Мишка, протягивая ему бутылку с водой. — На, попей. Федя несмело взял бутылку, пальцы его дрожали. Он сделал глоток. — Я... я Федя, — еле слышно выдавил он, глядя в пол. — Достоевский. — Круто, — вдруг совершенно искренне сказал Юрка. Он сел на корточки перед Федей, чтобы быть с ним на одном уровне. Только сейчас он рассмотрел его очки — тонкая-претонкая оправа, почти невидимая, стёкла блестят. — Нервный ты какой-то. Извини ещё раз. Тут просто лагерь, все свои. Хочешь, я тебе койку покажу? Вон туда, у окна. Там классно, вечером звёзды видно. Федя поднял глаза. Зелёные глаза напротив смотрели уже не агрессивно, а с любопытством и виноватой улыбкой. — Ладно, — выдохнул Федя. --- Вечер прошёл в тягостной тишине. Мишка с Юркой шептались о чём-то своём, изредка поглядывая на Федю. А Федя, как только чемодан был разобран, сел на свою кровать, достал альбом и тонкий карандаш. Ему нужно было успокоиться. Рука сама вывела линии — высокая сосна за окном, кусочек вечернего неба, фонарь. — Охренеть! — раздалось над ухом. Федя вздрогнул, но это снова был Юрка. Только на этот раз он не дёргал его, а просто замер, разинув рот. Рядом стоял Мишка. — Это ты сам нарисовал? — выдохнул Юрка, тыкая пальцем в рисунок, но не касаясь его. — Да ты же художник! Вон как сосну передал... прям как живую! Мишка одобрительно хмыкнул. Федя покраснел до корней волос, прикрывая альбом рукой. — Не надо... я просто... это так... — Чего ты прячешь? Покажи! — воскликнул Юрка, но тут же спохватился. — Ой, блин. То есть... можно посмотреть? Пожалуйста? Федя удивлённо посмотрел на него. Неужели этому громкому парню может быть интересно? Он осторожно кивнул и развернул альбом. Юрка смотрел на рисунки — домики, деревья, чей-то портрет, и его восхищению не было предела. — Слышь, Федька, ты гений! — заявил он. — А хочешь, я тебе завтра гитару притащу? Я играю немного. Будешь меня рисовать, пока я пою? А? Круто же будет! Подружитесь? Федя не знал, что ответить. Предложение прозвучало так дико, так по-дружески, так... обычно. Ему никто никогда не предлагал просто «подружиться» в первую же минуту после ссоры. — Ладно, — снова тихо сказал он, но уголки его губ чуть дрогнули в робкой улыбке. — Вот и договорились! — Юрка довольно хлопнул себя по коленке и полез на свою кровать. — Спокойной ночи, Достоевский! Завтра начнём твоё незабываемое лето! Мишка уже давно сопел, отвернувшись к стене. Федя ещё долго сидел, глядя на спящего Юрку. Тот ворочался, бормотал что-то во сне и улыбался. Впервые за этот длинный, страшный день Федя почувствовал, что здесь, возможно, не так уж и плохо. --- Лето только начиналось. А впереди было ещё целых 5 дней до Юркиного дня рождения, море солнца, первая настоящая дружба и, кто знает, может быть, даже что-то большее. [16.03, 00:47] Виктория: Глава 2. Страх, который оказался добрым Утро первого полноценного лагерного дня встретило Юрку противным писком будильника в телефоне (спасибо, хоть связь ловила). Он открыл глаза и первым делом посмотрел на соседнюю кровать. Федя спал, свернувшись калачиком, его белые волосы разметались по подушке, очки аккуратно лежали на тумбочке. Тонкие пальцы сжимали край одеяла. Юрка замер, разглядывая его. В груди что-то странно ёкнуло, разлилось теплом. Вчера это было просто любопытство, а сегодня... Сегодня он понял, что хочет смотреть на этого тихого странного мальчика всё время. И говорить с ним. И защищать. И чтобы тот улыбнулся. — Твою ж дивизию, — прошептал Юрка сам себе, отворачиваясь к стене. — Влюбился, что ли? В пацана? Бред... Но от этого чувства было не отвертеться. Оно делало его тише, осторожнее. Он всё так же участвовал во всех утренних активностях, бегал, кричал, но внутри словно кто-то убавил громкость. Вожатая Лена, заметив это, пару раз подозрительно косилась: «Юра, ты чего такой притихший? Не заболел?» Юра отмахивался: «Всё норм, просто выспаться хочу». За завтраком объявили игру. — Так, третий отряд! — Серёга хлопнул в ладоши. — Сегодня у нас большая игра в прятки по главному корпусу. Трёхэтажное здание, всё наше! Можно прятаться где угодно, кроме кухни и склада с продуктами. Там Зоя, так что даже не суйтесь, если жизнь дорога. Играем честно, не подглядывать! Вожатые водят. Дети радостно загудели. Главный корпус был огромным, тёмным, с длинными коридорами и кучей дверей. Местные старожилы пугали новичков историями про злую повариху Зою, которая за любой чих могла огреть поварёшкой. Юрка, конечно, не боялся, но легенды помнил. Федя побледнел ещё сильнее обычного. — Мы... мы туда пойдём? — тихо спросил он у Мишки. — Ага, — кивнул Мишка. — Только держись нас, не потеряешься. Юрка, ты с нами? Юрка, который уже строил планы, как будет везде сопровождать Федю и, может, даже держать за руку (ну, типа чтобы не потерялся), кивнул. — А то! Игра началась. Дети врассыпную бросились в здание. Юрка с Мишкой и Федей вбежали внутрь. Пахло старостью, хлоркой и чем-то съестным. Коридоры первого этажа были полутемны, лампочки кое-где мигали. Федя испуганно озирался, цепляясь за лямку своего рюкзака, в который зачем-то сунул блокнот и карандаши. — Давай на второй этаж, там раздевалки спортзала, куча шкафов! — скомандовал Юрка. Они поднялись. Но не успели добежать до раздевалок, как из-за угла вынырнула вожатая Лена. — Ага, попались! — закричала она, пытаясь осалить ближайшего — Федю. Федя взвизгнул и, сам не понимая как, рванул в противоположную сторону, прямо в дверь с табличкой «СКЛАД ПРОДУКТОВ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН». — Федька, стой! Туда нельзя! — заорал Юрка, но было поздно. Дверь захлопнулась за белыми вихрами. Юрка рванул следом, но Лена поймала его за руку: — Юра, стой! Там же Зоя, он попадёт! Сейчас я пойду разбираться... Но из-за двери не доносилось ни криков, ни звуков поварёшки. Было тихо. А Федя тем временем влетел в полумрак склада и замер, прижавшись спиной к двери. Сердце колотилось где-то в горле. Перед ним возвышались стеллажи с банками, мешками, коробками. Пахло крупой, маслом и ещё чем-то домашним, вкусным. — И кто это ко мне пожаловал? — раздался низкий, но не злой голос. Федя обернулся. Из-за высокого прилавка, заваленного бумагами, на него смотрела полная женщина в белом халате и косынке. В руке у неё была та самая страшная поварёшка. Но лицо... лицо у неё было усталое и совсем не злое. Глаза смотрели с любопытством. — Я... я... простите, я не хотел... меня Лена ловила, я случайно... — залепетал Федя, готовый расплакаться. Зоя вдруг улыбнулась, и морщинки вокруг глаз стали глубже. — Ой, да ты дрожишь весь, как осиновый лист. Иди сюда, чего уж. В прятки играете? — она отложила поварёшку и поманила Федю рукой. — Не бойся, не укушу. Вон, в уголке табуретка есть, садись. А я тебя чаем напою, пока твои ищут. Вижу, бледный ты какой-то, не завтракал, поди? Федя несмело подошёл. От женщины пахло выпечкой и чем-то тёплым. — Я... я вообще мало ем, у меня желудок слабый, — признался он, садясь на краешек табуретки. — Альбинос, что ли? — Зоя прищурилась, разглядывая его волосы. — Редкий окрас. У нас в деревне тоже один паренёк такой был, беленький. Красивый. Только глазки у тебя занятные — в пятнышках, как у котёнка. Не бойся, это я к тому, что особенные вы, таких беречь надо. Она поставила перед ним кружку тёплого чая и булку с маком. — Ешь давай, не спеша. А то вон какой худющий. Федя откусил кусочек и вдруг спросил, сам не зная зачем: — А почему все говорят, что вы злая? Что вы поварёшкой бьёте? Зоя вздохнула, тяжело опустилась на стул напротив. — А чтоб не баловали, чтоб не лазили, где не надо. Устала я, милок. Горя тут хлебнула. Мужа два года назад схоронила. Дети выросли и разлетелись... одному двадцать один, другой восемнадцать. С отцом были очень близки, а как его не стало — обвинили меня, будто недоглядела. Слова друг другу не говорим. Вот и осталась я одна с этой поварёшкой да кастрюлями. А дети бегают, шумят — иногда так тоскливо станет, что прикрикнуть хочется, чтоб хоть кто-то отозвался. У Феди сжалось сердце. Он вспомнил своих родителей, которые, хоть и отправили его сюда, но делали это с заботой, а не со зла. — Это очень грустно, — тихо сказал он. — У вас же есть дети, они должны понимать... Может, они просто переживают тоже и не знают, как помириться? Зоя посмотрела на него с удивлением и теплом. — И откуда ты такой взялся, мудрый? — она погладила его по голове. — Спасибо тебе, доброе сердце. Как звать-то? — Федя. Достоевский. — Ого, фамилия какая знаменитая! — улыбнулась Зоя. — Ну, Федя Достоевский, будешь тут пробегать — заходи. Я тебя всегда чаем угощу и булкой. А если кто обижать будет — мне скажи, я им поварёшкой надаю, — она подмигнула. Федя впервые за долгое время улыбнулся открыто и светло. Тем временем за дверью уже собралась толпа: Юрка, Мишка, вожатая Лена и Серёга. Они прислушивались, ожидая услышать грохот кастрюль и крики. — Всё, я захожу, — решительно сказала Лена и толкнула дверь. Картина, открывшаяся им, была до невозможности мирной: Федя сидел на табуретке, пил чай с булкой, а Зоя рассказывала ему что-то, ласково улыбаясь. — Чего встали в дверях? — строго спросила Зоя, но глаза её смеялись. — Забирайте своего парнишку, только осторожно, он у вас хороший. И чтоб больше не пугали детей сказками про злую повариху! А ты, Федя, заходи, когда захочешь. Федя встал, поблагодарил и вышел в коридор, где его тут же облепили Юрка с Мишкой. — Ты как? Живой? — Юрка осмотрел его с ног до головы, заглядывая в глаза. — Она тебя не ударила? Не ругала? — Нет, — Федя всё ещё улыбался. — Она добрая. Просто у неё горе большое. Мы теперь друзья. Юрка выдохнул. В груди опять кольнуло — Федя улыбался, и эта улыбка делала его невероятно красивым. — Пойдёмте отсюда, — сказал Мишка. — А то Лена нас теперь за нарушение границ мытьём полов заставит. Они вышли на улицу, под яркое солнце. Юрка шёл рядом с Федей, стараясь не смотреть на него слишком откровенно. Но внутри всё пело. Федя не пострадал, Федя улыбнулся, Федя теперь дружит с поварихой. А значит, у Феди будет больше поводов оставаться в лагере, больше поводов быть рядом. — Слышь, Федь, — не выдержал Юрка. — А давай вечером на отбой я тебе на гитаре сыграю? Что-нибудь тихое. А ты мне что-нибудь нарисуешь? Федя удивлённо посмотрел на него. — Ты же вроде громкий всё время. Почему тихое? — Ну... — Юрка смешался. — Просто захотелось. Для тебя. И, не дожидаясь ответа, убежал вперёд, делая вид, что догоняет Мишку. Федя проводил его взглядом. Странный этот Юрка. То кричит, то вдруг замолкает, смотрит как-то... по-особенному. Но от этого взгляда становилось не страшно, а тепло. Как от Зоиного чая. День подходил к концу. Впереди были ещё четыре дня до Юркиного дня рождения, и оба мальчика, каждый по-своему, ждали его с нетерпением. [16.03, 01:39] Виктория: Глава 3. Ночь, которая разделила всё на "до" и "после" Тот вечер должен был стать особенным. Юрка готовился к нему весь день. Он достал гитару, протер пыль с колков, перебрал струны. Пальцы помнили аккорды новой песни, которую он сочинил сам — впервые в жизни. Про море, про солнце и почему-то про глаза цвета серых клякс на белом листе. — Ты чего светишься весь? — спросил Мишка, лёжа на кровати и читая старую книжку. — Да так, — Юрка отвернулся, пряча улыбку. — Вечером сыграть кое-кому хочу. Мишка хмыкнул, но ничего не сказал. Федя пропал сразу после ужина. Юрка ждал его в комнате, перебирал струны, смотрел на дверь. Минут пять, десять, полчаса. Гитара тяжелела на коленях. В груди разрасталась противная пустота. — Да пошёл ты, Достоевский, — прошептал Юрка, откладывая гитару в сторону. Он лёг лицом к стене, накрылся одеялом с головой и сделал вид, что спит. В комнату ввалились только через час. Мишка тут же засопел, а Юрка сквозь тонкую ткань одеяла слышал, как Федя осторожно прошёл к своей кровати. Потом тишина. А потом странные звуки — кашель, сдавленный всхлип, шаги в туалет. И так раз за разом. «Да что с ним такое?» — злился Юрка. — «Напился, что ли? В его-то двенадцать?» Но спросить не решился. Обида душила сильнее, чем забота. --- Днём ранее. Петя — высокий тощий парень из четвёртого отряда, известный сплетник — перехватил Федю по дороге из столовой. — Эй, Достоевский! Слышь, белобрысый! — зашипел он, затаскивая Федю за угол. — Ты чего это с Юркой якшаешься? Он же псих. Он в прошлом году одного мальчика так довёл, что тот из лагеря уехал. Бьёт всех, кто слабее. И вообще, говорят, у него проблемы с головой. Ты поосторожнее. Федя побледнел. Ему и так было страшно в этом новом мире, а тут ещё такое. — Я... он не бил меня, — робко возразил Федя. — Пока не бил, — усмехнулся Петя. — Присмотрись. И вообще, вон ты какой беленький, чистенький. Долго не продержишься. И ушёл, довольно ухмыляясь. Федя стоял, прижавшись спиной к стене. В голове мутилось. Юрка — громкий, активный, всё время рядом — вдруг начал пугать. А если Петя прав? А если все эти улыбки и приглашения — просто ловушка? Вечером, когда Юрка позвал его слушать гитару, Федя не пошёл. Он спрятался в туалете и просидел там час, пока не стемнело. А потом, когда возвращался в домик, наткнулся на скамейку у сторожки. Василий Петрович, сторож, мужик лет сорока двух с седой щетиной и вечно красным носом, сидел и курил. — О, малец! — заорал он. — А чего не спишь? Иди сюда, компания нужна! Федя хотел убежать, но ноги не слушались. Слишком много всего навалилось за день. — Да ладно тебе, не бойся, — Василий Петрович похлопал по лавке рядом с собой. — Посиди, расскажи, чего грустный такой. Федя сел. На столе стояла початая бутылка водки и гранёный стакан. — Жизнь боль, да, малой? — сторож налил себе, залпом выпил. — У меня тоже боль. Жена ушла, работа дурацкая, одна ты знаешь кто со мной? — он ткнул пальцем в бутылку. — Вот она, подруга верная. Федя смотрел на него и почему-то не чувствовал страха. Только тоску. — Можно мне попробовать? — тихо спросил он. Василий Петрович уставился на него мутными глазами, а потом расхохотался. — Охренеть! Ну ты даёшь, писатель! — но налил полстакана. — Держи. Только разбавь водичкой, вон кувшин стоит. Мал ещё чистой-то хлестать. Федя послушно плеснул воды, выпил. Обожгло горло, в глазах потемнело, но через секунду разлилось странное тепло. Он выпил ещё. И ещё. Разбавлял, но водки становилось больше. Разговор лился сам собой: Федя рассказывал про родителей, про деда, про то, как страшно в лагере, а сторож слушал и кивал, иногда вставляя «эх, жизнь наша...». --- 5:00 утра. Тот самый день. Серёжа стоял у крыльца вожатского корпуса, затягиваясь сигаретой. Лена, закутанная в кофту, прижималась к нему плечом. — Слушай, — сказала она, глядя на звёзды. — А Фёдор Достоевский этот... ну, беленький мальчик. Очень хороший, правда? Умный, творческий, внешность запоминающаяся. — Ага, — кивнул Серёжа. — Только смотрит на него Юрка наш как-то странно. Ну, который в третьем отряде. Как будто не по-дружески. Может, их расселить? Не сойдутся они, характер[16.03, 00:26] Виктория: . --- Глава 1. Белая ворона и зелёный ураган 2010 год, 5 июля. ДОЛ «Звёздный» Линейка в этом году была такой же, как и всегда. Солнце пекло так, что плавился асфальт на площади перед флагштоком, динамики хрипели старым гимном, а начальник лагеря дядька Коля уже в сотый раз рассказывал про то, как «смена этого года станет самой незабываемой». Юрка, подпирающий своим телом Мишку (своего вечного соседа по комнате), согласно кивал каждому слову. Ну, то есть он просто хотел, чтобы это скорее закончилось. Экстраверт до мозга костей, он уже перезнакомился со всеми в окрестных рядах, пару раз сбегал попить водички (тихо, чтобы вожатая Лена не заметила) и сейчас мучительно искал, на ком бы ещё остановить свой вездесущий взгляд. Взгляд зацепился за затылок впереди стоящего пацана. «Нифига себе», — мысленно присвистнул Юра. Волосы у пацана были такие белые, будто он родился в сугробе и из него так и не вышел. Не седые, а именно белые-белые, как снег в телевизоре. На фоне загорелых ушей и шеи это смотрелось так дико и круто, что Юра даже перестал ёрзать. — Миш, смотри, — зашептал он, пихая друга локтем в бок. — Белобрысый. Прям альбинос какой-то. Чего он там высматривает? Мишка, которого больше интересовала предстоящая вечерняя дискотека, лениво глянул вперёд. — Ну белый и белый. Может, болел просто. — Да не, гляди, он как статуя стоит! — Юркино гиперактивное внимание теперь было приковано к объекту. Пацан стоял по струнке смирно, сложив руки по швам, и внимательно слушал дядьку Колю. Таких правильных Юрка не переваривал, но и не мог пройти мимо. Это как вызов. Наконец, линейка кончилась. Толпа загудела, рассыпаясь по отрядам. Юрка, схватив Мишку за лямку рюкзака, рванул к вожатому Серёге. Серёга был свой в доску, в прошлом году гонял с ними в футбол до потери пульса. — Серёга! Слышь, серьёзный вопрос! — затараторил Юра. — У тебя же в третьем отряде есть место? Мы с Мишкой хотим в той маленькой комнате, ну в трёхместке! А то в шестёрке духота же, сдохнем же! Серёга усмехнулся, глядя на этого урагана. — Место есть, Юрец. Только я туда ещё одного парнишку определил. Из новой группы. Тихоня такой, в очках. Не шумный. Так что если вы с Мишкой будете там дебош устраивать... — Да ты чего! Мы святые! — Юрка прижал руку к сердцу, изображая праведника. — А фамилия у того пацана какая? А то вдруг мы знакомы? — Достоевский. Федя, — Серёга глянул в планшет. — Достоевский?! — Юрка аж поперхнулся. — Серьёзно? Писатель, что ли? — он заржал, но глаза его загорелись ещё сильнее. --- Корпус номер три пах свежевыкрашенными полами и хлоркой. Федя шёл за вожатым, крепко сжимая ручку старого, ободранного чемодана. Внутри всё дрожало. Он вообще не хотел ехать. Ремонт, дедушка, эта дурацкая вынужденность. Дома остались книжки, новые краски, которые ему подарили на прошлой неделе, и тишина. А здесь... Здесь было шумно, людно и страшно. — Вот твоя комната, Фёдор, — Серёга открыл дверь. — Располагайся. Соседи уже здесь. Федя зашёл внутрь и едва не споткнулся о порог. Прямо на него, сверкая зелёными глазищами, летел ураган по имени Юра. — Опа! Приплыли! — заорал Юрка, в мгновение ока оказавшись рядом. — Так это ты наш новенький? Достоевский? Реально тёзка писателя? А где твоё преступление и наказание? Ха-ха! Федя вжал голову в плечи. Перед ним стоял мальчишка чуть выше него, коренастый, подвижный, с русыми вихрами. Он говорил так громко, что у Феди заложило уши. Он смотрел на него своими странными бело-серыми глазами с тёмными пятнами, как кляксы, сквозь стёкла очков и молчал. — А чего он молчит? — Юрка обернулся к Мишке, который уже разбирал вещи. — Ты чё, говорить не умеешь, Белобрысый? Или язык проглотил? Покажи, что ли? Юрка бесцеремонно дёрнул Федю за рукав, пытаясь заглянуть ему в лицо. Это было последней каплей. Федя дёрнулся назад, споткнулся о свой чемодан и больно ударился спиной о косяк двери. Глаза его наполнились ужасом, он часто заморгал, пытаясь сдержать слёзы, и весь сжался в комок, ожидая чего-то плохого. — Юр, хорош! — Мишка, спокойный и рассудительный, резко встал и подошёл к ним. — Ты чего на человека кидаешься? Смотри, он же белый, как стена. Мишка оттеснил Юрку в сторону. Юрка сначала хотел возмутиться, мол, я же просто по-дружески, но когда увидел лицо Феди — перепуганное, бледное, с дрожащими губами и глазами, полными слёз, — его будто холодной водой окатили. — Эй, — голос Юрки неожиданно стал тише, он даже растерял свой боевой задор. — Ты чего? Я же ничего... Я просто так... — он виновато почесал затылок. — Ты это... извини. Я не хотел пугать. Я Юрка. Ну, Юра. А это Мишка. Мы не кусаемся, правда. Федя стоял, прижимаясь к двери, и судорожно сглатывал. Он не привык, чтобы кто-то так близко подходил, кричал, требовал внимания. Мама всегда говорила: «Веди себя тихо, Федя, не высовывайся». — Ты в порядке? — спросил Мишка, протягивая ему бутылку с водой. — На, попей. Федя несмело взял бутылку, пальцы его дрожали. Он сделал глоток. — Я... я Федя, — еле слышно выдавил он, глядя в пол. — Достоевский. — Круто, — вдруг совершенно искренне сказал Юрка. Он сел на корточки перед Федей, чтобы быть с ним на одном уровне. Только сейчас он рассмотрел его очки — тонкая-претонкая оправа, почти невидимая, стёкла блестят. — Нервный ты какой-то. Извини ещё раз. Тут просто лагерь, все свои. Хочешь, я тебе койку покажу? Вон туда, у окна. Там классно, вечером звёзды видно. Федя поднял глаза. Зелёные глаза напротив смотрели уже не агрессивно, а с любопытством и виноватой улыбкой. — Ладно, — выдохнул Федя. --- Вечер прошёл в тягостной тишине. Мишка с Юркой шептались о чём-то своём, изредка поглядывая на Федю. А Федя, как только чемодан был разобран, сел на свою кровать, достал альбом и тонкий карандаш. Ему нужно было успокоиться. Рука сама вывела линии — высокая сосна за окном, кусочек вечернего неба, фонарь. — Охренеть! — раздалось над ухом. Федя вздрогнул, но это снова был Юрка. Только на этот раз он не дёргал его, а просто замер, разинув рот. Рядом стоял Мишка. — Это ты сам нарисовал? — выдохнул Юрка, тыкая пальцем в рисунок, но не касаясь его. — Да ты же художник! Вон как сосну передал... прям как живую! Мишка одобрительно хмыкнул. Федя покраснел до корней волос, прикрывая альбом рукой. — Не надо... я просто... это так... — Чего ты прячешь? Покажи! — воскликнул Юрка, но тут же спохватился. — Ой, блин. То есть... можно посмотреть? Пожалуйста? Федя удивлённо посмотрел на него. Неужели этому громкому парню может быть интересно? Он осторожно кивнул и развернул альбом. Юрка смотрел на рисунки — домики, деревья, чей-то портрет, и его восхищению не было предела. — Слышь, Федька, ты гений! — заявил он. — А хочешь, я тебе завтра гитару притащу? Я играю немного. Будешь меня рисовать, пока я пою? А? Круто же будет! Подружитесь? Федя не знал, что ответить. Предложение прозвучало так дико, так по-дружески, так... обычно. Ему никто никогда не предлагал просто «подружиться» в первую же минуту после ссоры. — Ладно, — снова тихо сказал он, но уголки его губ чуть дрогнули в робкой улыбке. — Вот и договорились! — Юрка довольно хлопнул себя по коленке и полез на свою кровать. — Спокойной ночи, Достоевский! Завтра начнём твоё незабываемое лето! Мишка уже давно сопел, отвернувшись к стене. Федя ещё долго сидел, глядя на спящего Юрку. Тот ворочался, бормотал что-то во сне и улыбался. Впервые за этот длинный, страшный день Федя почувствовал, что здесь, возможно, не так уж и плохо. --- Лето только начиналось. А впереди было ещё целых 5 дней до Юркиного дня рождения, море солнца, первая настоящая дружба и, кто знает, может быть, даже что-то большее. [16.03, 00:47] Виктория: Глава 2. Страх, который оказался добрым Утро первого полноценного лагерного дня встретило Юрку противным писком будильника в телефоне (спасибо, хоть связь ловила). Он открыл глаза и первым делом посмотрел на соседнюю кровать. Федя спал, свернувшись калачиком, его белые волосы разметались по подушке, очки аккуратно лежали на тумбочке. Тонкие пальцы сжимали край одеяла. Юрка замер, разглядывая его. В груди что-то странно ёкнуло, разлилось теплом. Вчера это было просто любопытство, а сегодня... Сегодня он понял, что хочет смотреть на этого тихого странного мальчика всё время. И говорить с ним. И защищать. И чтобы тот улыбнулся. — Твою ж дивизию, — прошептал Юрка сам себе, отворачиваясь к стене. — Влюбился, что ли? В пацана? Бред... Но от этого чувства было не отвертеться. Оно делало его тише, осторожнее. Он всё так же участвовал во всех утренних активностях, бегал, кричал, но внутри словно кто-то убавил громкость. Вожатая Лена, заметив это, пару раз подозрительно косилась: «Юра, ты чего такой притихший? Не заболел?» Юра отмахивался: «Всё норм, просто выспаться хочу». За завтраком объявили игру. — Так, третий отряд! — Серёга хлопнул в ладоши. — Сегодня у нас большая игра в прятки по главному корпусу. Трёхэтажное здание, всё наше! Можно прятаться где угодно, кроме кухни и склада с продуктами. Там Зоя, так что даже не суйтесь, если жизнь дорога. Играем честно, не подглядывать! Вожатые водят. Дети радостно загудели. Главный корпус был огромным, тёмным, с длинными коридорами и кучей дверей. Местные старожилы пугали новичков историями про злую повариху Зою, которая за любой чих могла огреть поварёшкой. Юрка, конечно, не боялся, но легенды помнил. Федя побледнел ещё сильнее обычного. — Мы... мы туда пойдём? — тихо спросил он у Мишки. — Ага, — кивнул Мишка. — Только держись нас, не потеряешься. Юрка, ты с нами? Юрка, который уже строил планы, как будет везде сопровождать Федю и, может, даже держать за руку (ну, типа чтобы не потерялся), кивнул. — А то! Игра началась. Дети врассыпную бросились в здание. Юрка с Мишкой и Федей вбежали внутрь. Пахло старостью, хлоркой и чем-то съестным. Коридоры первого этажа были полутемны, лампочки кое-где мигали. Федя испуганно озирался, цепляясь за лямку своего рюкзака, в который зачем-то сунул блокнот и карандаши. — Давай на второй этаж, там раздевалки спортзала, куча шкафов! — скомандовал Юрка. Они поднялись. Но не успели добежать до раздевалок, как из-за угла вынырнула вожатая Лена. — Ага, попались! — закричала она, пытаясь осалить ближайшего — Федю. Федя взвизгнул и, сам не понимая как, рванул в противоположную сторону, прямо в дверь с табличкой «СКЛАД ПРОДУКТОВ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН». — Федька, стой! Туда нельзя! — заорал Юрка, но было поздно. Дверь захлопнулась за белыми вихрами. Юрка рванул следом, но Лена поймала его за руку: — Юра, стой! Там же Зоя, он попадёт! Сейчас я пойду разбираться... Но из-за двери не доносилось ни криков, ни звуков поварёшки. Было тихо. А Федя тем временем влетел в полумрак склада и замер, прижавшись спиной к двери. Сердце колотилось где-то в горле. Перед ним возвышались стеллажи с банками, мешками, коробками. Пахло крупой, маслом и ещё чем-то домашним, вкусным. — И кто это ко мне пожаловал? — раздался низкий, но не злой голос. Федя обернулся. Из-за высокого прилавка, заваленного бумагами, на него смотрела полная женщина в белом халате и косынке. В руке у неё была та самая страшная поварёшка. Но лицо... лицо у неё было усталое и совсем не злое. Глаза смотрели с любопытством. — Я... я... простите, я не хотел... меня Лена ловила, я случайно... — залепетал Федя, готовый расплакаться. Зоя вдруг улыбнулась, и морщинки вокруг глаз стали глубже. — Ой, да ты дрожишь весь, как осиновый лист. Иди сюда, чего уж. В прятки играете? — она отложила поварёшку и поманила Федю рукой. — Не бойся, не укушу. Вон, в уголке табуретка есть, садись. А я тебя чаем напою, пока твои ищут. Вижу, бледный ты какой-то, не завтракал, поди? Федя несмело подошёл. От женщины пахло выпечкой и чем-то тёплым. — Я... я вообще мало ем, у меня желудок слабый, — признался он, садясь на краешек табуретки. — Альбинос, что ли? — Зоя прищурилась, разглядывая его волосы. — Редкий окрас. У нас в деревне тоже один паренёк такой был, беленький. Красивый. Только глазки у тебя занятные — в пятнышках, как у котёнка. Не бойся, это я к тому, что особенные вы, таких беречь надо. Она поставила перед ним кружку тёплого чая и булку с маком. — Ешь давай, не спеша. А то вон какой худющий. Федя откусил кусочек и вдруг спросил, сам не зная зачем: — А почему все говорят, что вы злая? Что вы поварёшкой бьёте? Зоя вздохнула, тяжело опустилась на стул напротив. — А чтоб не баловали, чтоб не лазили, где не надо. Устала я, милок. Горя тут хлебнула. Мужа два года назад схоронила. Дети выросли и разлетелись... одному двадцать один, другой восемнадцать. С отцом были очень близки, а как его не стало — обвинили меня, будто недоглядела. Слова друг другу не говорим. Вот и осталась я одна с этой поварёшкой да кастрюлями. А дети бегают, шумят — иногда так тоскливо станет, что прикрикнуть хочется, чтоб хоть кто-то отозвался. У Феди сжалось сердце. Он вспомнил своих родителей, которые, хоть и отправили его сюда, но делали это с заботой, а не со зла. — Это очень грустно, — тихо сказал он. — У вас же есть дети, они должны понимать... Может, они просто переживают тоже и не знают, как помириться? Зоя посмотрела на него с удивлением и теплом. — И откуда ты такой взялся, мудрый? — она погладила его по голове. — Спасибо тебе, доброе сердце. Как звать-то? — Федя. Достоевский. — Ого, фамилия какая знаменитая! — улыбнулась Зоя. — Ну, Федя Достоевский, будешь тут пробегать — заходи. Я тебя всегда чаем угощу и булкой. А если кто обижать будет — мне скажи, я им поварёшкой надаю, — она подмигнула. Федя впервые за долгое время улыбнулся открыто и светло. Тем временем за дверью уже собралась толпа: Юрка, Мишка, вожатая Лена и Серёга. Они прислушивались, ожидая услышать грохот кастрюль и крики. — Всё, я захожу, — решительно сказала Лена и толкнула дверь. Картина, открывшаяся им, была до невозможности мирной: Федя сидел на табуретке, пил чай с булкой, а Зоя рассказывала ему что-то, ласково улыбаясь. — Чего встали в дверях? — строго спросила Зоя, но глаза её смеялись. — Забирайте своего парнишку, только осторожно, он у вас хороший. И чтоб больше не пугали детей сказками про злую повариху! А ты, Федя, заходи, когда захочешь. Федя встал, поблагодарил и вышел в коридор, где его тут же облепили Юрка с Мишкой. — Ты как? Живой? — Юрка осмотрел его с ног до головы, заглядывая в глаза. — Она тебя не ударила? Не ругала? — Нет, — Федя всё ещё улыбался. — Она добрая. Просто у неё горе большое. Мы теперь друзья. Юрка выдохнул. В груди опять кольнуло — Федя улыбался, и эта улыбка делала его невероятно красивым. — Пойдёмте отсюда, — сказал Мишка. — А то Лена нас теперь за нарушение границ мытьём полов заставит. Они вышли на улицу, под яркое солнце. Юрка шёл рядом с Федей, стараясь не смотреть на него слишком откровенно. Но внутри всё пело. Федя не пострадал, Федя улыбнулся, Федя теперь дружит с поварихой. А значит, у Феди будет больше поводов оставаться в лагере, больше поводов быть рядом. — Слышь, Федь, — не выдержал Юрка. — А давай вечером на отбой я тебе на гитаре сыграю? Что-нибудь тихое. А ты мне что-нибудь нарисуешь? Федя удивлённо посмотрел на него. — Ты же вроде громкий всё время. Почему тихое? — Ну... — Юрка смешался. — Просто захотелось. Для тебя. И, не дожидаясь ответа, убежал вперёд, делая вид, что догоняет Мишку. Федя проводил его взглядом. Странный этот Юрка. То кричит, то вдруг замолкает, смотрит как-то... по-особенному. Но от этого взгляда становилось не страшно, а тепло. Как от Зоиного чая. День подходил к концу. Впереди были ещё четыре дня до Юркиного дня рождения, и оба мальчика, каждый по-своему, ждали его с нетерпением. [16.03, 01:39] Виктория: Глава 3. Ночь, которая разделила всё на "до" и "после" Тот вечер должен был стать особенным. Юрка готовился к нему весь день. Он достал гитару, протер пыль с колков, перебрал струны. Пальцы помнили аккорды новой песни, которую он сочинил сам — впервые в жизни. Про море, про солнце и почему-то про глаза цвета серых клякс на белом листе. — Ты чего светишься весь? — спросил Мишка, лёжа на кровати и читая старую книжку. — Да так, — Юрка отвернулся, пряча улыбку. — Вечером сыграть кое-кому хочу. Мишка хмыкнул, но ничего не сказал. Федя пропал сразу после ужина. Юрка ждал его в комнате, перебирал струны, смотрел на дверь. Минут пять, десять, полчаса. Гитара тяжелела на коленях. В груди разрасталась противная пустота. — Да пошёл ты, Достоевский, — прошептал Юрка, откладывая гитару в сторону. Он лёг лицом к стене, накрылся одеялом с головой и сделал вид, что спит. В комнату ввалились только через час. Мишка тут же засопел, а Юрка сквозь тонкую ткань одеяла слышал, как Федя осторожно прошёл к своей кровати. Потом тишина. А потом странные звуки — кашель, сдавленный всхлип, шаги в туалет. И так раз за разом. «Да что с ним такое?» — злился Юрка. — «Напился, что ли? В его-то двенадцать?» Но спросить не решился. Обида душила сильнее, чем забота. --- Днём ранее. Петя — высокий тощий парень из четвёртого отряда, известный сплетник — перехватил Федю по дороге из столовой. — Эй, Достоевский! Слышь, белобрысый! — зашипел он, затаскивая Федю за угол. — Ты чего это с Юркой якшаешься? Он же псих. Он в прошлом году одного мальчика так довёл, что тот из лагеря уехал. Бьёт всех, кто слабее. И вообще, говорят, у него проблемы с головой. Ты поосторожнее. Федя побледнел. Ему и так было страшно в этом новом мире, а тут ещё такое. — Я... он не бил меня, — робко возразил Федя. — Пока не бил, — усмехнулся Петя. — Присмотрись. И вообще, вон ты какой беленький, чистенький. Долго не продержишься. И ушёл, довольно ухмыляясь. Федя стоял, прижавшись спиной к стене. В голове мутилось. Юрка — громкий, активный, всё время рядом — вдруг начал пугать. А если Петя прав? А если все эти улыбки и приглашения — просто ловушка? Вечером, когда Юрка позвал его слушать гитару, Федя не пошёл. Он спрятался в туалете и просидел там час, пока не стемнело. А потом, когда возвращался в домик, наткнулся на скамейку у сторожки. Василий Петрович, сторож, мужик лет сорока двух с седой щетиной и вечно красным носом, сидел и курил. — О, малец! — заорал он. — А чего не спишь? Иди сюда, компания нужна! Федя хотел убежать, но ноги не слушались. Слишком много всего навалилось за день. — Да ладно тебе, не бойся, — Василий Петрович похлопал по лавке рядом с собой. — Посиди, расскажи, чего грустный такой. Федя сел. На столе стояла початая бутылка водки и гранёный стакан. — Жизнь боль, да, малой? — сторож налил себе, залпом выпил. — У меня тоже боль. Жена ушла, работа дурацкая, одна ты знаешь кто со мной? — он ткнул пальцем в бутылку. — Вот она, подруга верная. Федя смотрел на него и почему-то не чувствовал страха. Только тоску. — Можно мне попробовать? — тихо спросил он. Василий Петрович уставился на него мутными глазами, а потом расхохотался. — Охренеть! Ну ты даёшь, писатель! — но налил полстакана. — Держи. Только разбавь водичкой, вон кувшин стоит. Мал ещё чистой-то хлестать. Федя послушно плеснул воды, выпил. Обожгло горло, в глазах потемнело, но через секунду разлилось странное тепло. Он выпил ещё. И ещё. Разбавлял, но водки становилось больше. Разговор лился сам собой: Федя рассказывал про родителей, про деда, про то, как страшно в лагере, а сторож слушал и кивал, иногда вставляя «эх, жизнь наша...». --- 5:00 утра. Тот самый день. Серёжа стоял у крыльца вожатского корпуса, затягиваясь сигаретой. Лена, закутанная в кофту, прижималась к нему плечом. — Слушай, — сказала она, глядя на звёзды. — А Фёдор Достоевский этот... ну, беленький мальчик. Очень хороший, правда? Умный, творческий, внешность запоминающаяся. — Ага, — кивнул Серёжа. — Только смотрит на него Юрка наш как-то странно. Ну, который в третьем отряде. Как будто не по-дружески. Может, их расселить? Не сойдутся они, характеры слишком разные. Лена вздохнула. — Может, и правда... Они не договорили. Из-за угла домика раздался шорох, и перед ними предстал Юрка — заспанный, взлохмаченный, с глазами размером с блюдце. — Юра? — Серёга удивился. — Ты чего в пять утра делаешь? Тебе в семь вставать! Юрка мялся, краснел, смотрел в земы слишком разные. Лена вздохнула. — Может, и правда... Они не договорили. Из-за угла домика раздался шорох, и перед ними предстал Юрка — заспанный, взлохмаченный, с глазами размером с блюдце. — Юра? — Серёга удивился. — Ты чего в пять утра делаешь? Тебе в семь вставать! Юрка мялся, краснел, смотрел в зем