Толочь воду в ступе

— Ты выглядишь таким мрачным. Я испугался что что-то случилось с девочками... Мало было Кифли проснуться от дурного сна, как ещё и лучший друг и зорчий его ателье в ту же минуту появился с угрюмым видом. Рядом продолжал булькать и плескаться компресс, вызывая неприятные мурашки по спине, но стоило Олургио заверить, что девочки мирно спят в соседней комнате, у Кифли от сердца отлегло волнение и даже получилось отвлечься от беспокойного бульканье рядом. — Скажи, Кифли, — Олургио поджал пальцы в кулаки, вряд ли для взбучки и без того покалеченного друга, но Кифли всё равно приготовился, как для удара, потому что ничего хорошего этот жест не предвещал, — твоё волнение действительно из-за их безопасности? Отвечай. Коко для тебя ученица, которую ты пытаешься защитить или она просто ключ, ведущий к шляпникам? Вот и настало время выбирать: быть виновным или страдать безвинно. Какой же ярлык на себя навесить в этот раз? Кифли оба этих состояния прочувствовал на своей и без того искалеченной шкуре, и точно знал, что вина лежит на плечах куда весомее, нежели безвинные страдания, дарующие надежду и свет, обещающие конец хоть когда-то. Вина топила его штормовыми волнами, но только в этой буре он мог продолжать жить ту жизнь, которую выстроил себе. Жизнь, где рядом был лучший друг и шумные подмастерья. И сейчас он оказался застигнутым врасплох своим обвинением, едва очнувшийся, ещё не пришедший в себя от кошмара, который даже вспомнить толком не мог, с лекарственной горечью и сухостью во рту. Очнулся, чтобы попасть под обвинительный приговор даже без возможности оправдаться. Язык не ворочался, да и мозг не торопился подкидывать свежих идей. Да если бы даже и не всё состояние, Кифли долго бы собирал себя по кусочкам, чтобы под тяжёлым взглядом иссиних глаз произнести оправдание. Эти глаза давили весом всего бескрайнего ночного неба. Корни больше втянулись в семя серебряного дерева, поджались, защищая сердцевину, явно отказываясь прорастать в таких условиях. Можно было бы и порадоваться, но сердце Кифли тоже сжалось. Хотелось прошептать, чтобы только Олургио услышал, один единственный в этом мире, чтобы эти глаза цвета чистейшей ночи не смотрели так тяжело и обиженно. «Помоги мне» — шевельнулись губы, но с них не слетело ни звука. Кифли подтянул колени к груди, обвил их руками, но подавил желание спрятать голову, только чтобы не терять контакт с этими глазами, единственным окном на свободу и единственным вариантом выбраться из этого подводного купола, но оставаться под строгим контролем зорчего. Его личная свобода и личные оковы. Вот его состояние, в котором он может выжить. Ужасно и спасительно. Отчаянно! Ещё горше Кифли чувствовал как растекается по телу неуверенность в том, что друг снова бы принял то своё ключевое решение, знай, чем всё через несколько лет обернётся. Одна часть сознания топила глубже в этом мраке одиночества и неуверенности, беспомощности перед другом, который сам решил забыть секрет, пожертвовать своими воспоминаниями, чтобы спасти утопающего. Чтобы спасти вечно тонущего Кифли. Это началось ещё даже до того, как они хоть словом обменялись. Олургио по природе своей был излишне внимательным и добрым, а ещё способным. На таких людей, как он, даже если они не обладают магией, все смотрят с восхищением. К таким людям тянутся, как к тёплому костру посреди холодной ночи. Кифли не был костром. Может когда-то и был, но он этого не помнил. Кифли был снегом и ледышкой, начиная от внешнего вида с волосами цвета свежевыпавшего снега и единственным глазом — чистейшего льда, заканчивая характером, с которым он не вписался ни в одну компанию внутри Лектория, несмотря на весьма именитого покровителя. Его боялись как чужака. Даже в глазах наставника Кифли часто читал растерянность и что-то очень похожее на страх, только в силу возраста не понимал причину этого страха. Это сейчас, когда у самого Кифли четверо маленьких подмастерий, за которыми не хватит приглядывать и всем паучьим восьми глазам, он понимает, что Белдарут боялся сам ошибиться в общении с колючим ребёнком, боялся потерять доверие и выстроенный с таким трудом контакт. Олургио тоже с самого начала следовало держаться от него подальше. Если все боятся, значит есть чего. Людям нужно чаще прислушиваться к своим ощущениям, тогда, может, не придётся самим себе стирать воспоминания, не придется принимать решения не по возрасту и не придется брать ответственность за чужую жизнь. Будь Кифли на месте Олургио, не представляя что именно от тебя скрывают, но ежедневно сталкиваясь с этой ледяной стеной секретов, давным давно бы разорвал все связи, не неся ответственности за чужую жизнь. Проросшие корни серебряного дерева каждый раз начинали беспокойно шевелиться под кожей, когда Кифли замечал как зреет новый вопрос в волшебного цвета глазах, как Олургио сжимал кулаки, чтобы не сказать ничего лишнего, как отводил взгляд и продолжал надеяться, что однажды эта ледяная стена поддастся его теплу и истончится до такой степени, что Кифли это тепло почувствует. А пока им обоим стоило уворачиваться от летящих осколков льда. Возможно Кифли только померещилось, но ему очень хотелось верить, что среди темноты бескрайней ночи в глазах он прочитал вопрос «Как тебе помочь?». Прочитал и испугался. Потому что именно это и разрушит их вместе с Олургио выстроенный мир. Руки сильнее обвили колени, сжали в пальцах тонкое покрывало больничной койки, а после, словно растеряли всю силу, безвольными плетями опали на матрас. Кифли опустил голову на колени, отказываясь принимать снисхождение от этого человека, отказываясь принимать от него такую помощь снова. Он и без того за всю свою жизнь не сможет расплатиться с Олургио. Кифли бы с радостью поделился, попросил бы помощи искренне и точно зная, что Олургио придумает, что им делать. Только эта радость такой обузой лежит на душе Кифли, что он вдохнуть полной грудью не может, и деться от этого никуда не получится. Кифли бы очень хотел быть обычным человеком, а не результатом бесчеловечных экспериментов шляпников, не бомбой замедленного действия. Просто человеком. Он даже не претендовал на знания о величайшем таинстве магии. Кифли хотел бы быть честным с тем, кто ему дорог и не чувствовать от этого желания угрозы для собственной жизни. — Кифли, я уверен, что ты знаешь это, но просто забыл, — Олургио подошёл ближе к койке, но коснуться светлых, спутанных после тяжёлого сна волос не решился. Рука так и зависла в воздухе над головой. — Когда становишься профессором свои собственные амбиции и цели должны отходить на второй план, в то время как твои подмастерья всегда должны оставаться для тебя на первом месте. Ты же знаешь это, Кифли. Кифли сильнее вдовил голову в колени. Он знал. И помнил об этом всегда. Он защищал своих подмастерий. Он их не бросал. Едва набравшись сил поднять голову и высказать всё это в лицо зорчего своего ателье, Кифли столкнулся с внимательным взглядом, словно сама ночь глядела ему в душу. Макушка задела зависшую над головой руку и часть волос перелетело вперёд, накрывая лицо. Олургио быстро отступил и спрятал взгляд по волосами. Когда Кифли пальцами зачесал волосы назад, Олургио уже на него не смотрел. — Олургио, я не… — Зачем было сдавать пятый экзамен на преподавателя, если ты не можешь расставить приоритеты? Я понимаю твои чувства, Кифли, правда, а если тебе кажется, что нет, объясни мне. Прошу. Я на твоей стороне и я не хочу, чтобы ты совершил глупость, о которой будешь потом жалеть, — зорчий поднял взгляд, в котором теперь слишком плохо скрывалась обида, — Мне, честно, очень тяжело сейчас понять как и чем тебе помочь. Кифли завис, смотря в эти бездонные глаза, в которых сейчас так отчаянно плескалась обида. Наверное, он её заслужил как никто другой и сколько бы раз Кифли мысленно не произнес «Прости», сам себя простить он не сумеет, пока не избавится от паразита в своем теле. Пока не сможет рассказать всё лучшему другу, но тогда уже может быть слишком поздно. Сердце в груди билось так тихо и ровно, словно уже смирилось с такой несчастной судьбой, но несмотря на это безмолвное смирение, в груди било и тянуло, хотелось вскрыть грудную клетку и выскребсти из неё абсолютно всё, чтобы только пустота зияла голодной пастью. — Я так устал, — хотелось продолжить «от такой жизни, от вечного никому незаметного боя», хотелось сказать «Разреши хоть на миг быть самим собой», хотелось, хотелось, хотелось, и дереву под кожей тоже очень хотелось обрести дом, поэтому Кифли подобрал пальцы в кулаки, сжал так сильно, что на ладонях остались полумесяцы, так стиснул зубы, что в ушах зазвенело, но больше он не произнес ни слова, ожидая своего неминуемого приговора. «Давай, строгий мой судья, я готов принять от тебя всё, что ты мне преподнесёшь и всё равно буду благодарен за то время, которое я смог прожить благодаря тебе». Кифли опустил колени и поднял взгляд. Видимо, в этом обречении Олургио смягчился, глубоко вздохнул и продолжил на тон тише и спокойнее. — Когда ты принял Коко к свои ученицы, ты сказал, что в ином случае след был бы потерян. Это всё не ради матери Коко. Она просто средство достижения цели для тебя. — Почему ты так считаешь? — оправдываться не было сил. Да и, признаться, у Кифли не возникло ни одной мысли как именно он мог бы оправдаться перед другом. Олургио протянул на ладони совсем как новые очки Кифли. — Я починил твои очки. Они сломались в Романоне, так что я взял на себя ответственность. Знаю, что правая линза была магически затемнена, чтобы скрыть твой шрам, но я и не догадывался, что левая линза тоже зачарована. — Олургио поднял прозрачную линзу на просвет, — В прошлый раз этого в ней не было. Чернила смешанные с лепестками цветка сушёной невесты для невидимости, сильные глифы фокусировки света. Магия для поддержки слабеющего глаза. — Он спрятал очки в кулаке и не сдержал злого негодования во взгляде, — Вот почему ты бросил своих учеников в романоне, ради своих интересов. Вот почему ты взял Коко не посоветовавшись со мной. Скажи Кифли, если потеря твоим уцелевшим глазом зрения, снова толкает тебя на возобновление твоей погони… — Олургио, я… — ему надо было хоть что-то сказать, прежде чем лучший друг окончательно сделает вывод на его счёт и отвернется от него, но Кифли не пришлось. В палату с криком и клубами дыма ворвался Белдарут.