Зайчик , вершитель судеб или альтернативная история We. The Revolution

Приговор был оглашен, присяжные поддержали, и зал Конвенции начал пустеть под гул споров. Антуан Дювал откинулся в кресле, чувствуя, как напряжение спадает с плеч — как после долгого пьянства, когда голова наконец проясняется. Людовик Капет уведен в Темпль, но пергамент с приговором всё ещё лежал на столе перед ним, не подписанный. "Ещё минута — и я бы поставил подпись", — подумал Антуан, поправляя очки и собирая бумаги. Всё вроде бы шло хорошо — революция получила справедливость без лишней жестокости, а его тайные монархистские надежды на конституционный компромисс могли ещё сбыться. Но тут раздался ропот — не из зала, а снаружи. Через высокие окна пробивался шум: крики, топот ног, ритмичные выкрики. "Митинги на улице!" — прошептал один из стражников, вбегая в зал с бледным лицом. Антуан встал, сердце заколотилось. Он подошел к окну и увидел: толпа, тысячи людей — с Сан-домонгскими женщинами во главе, рабочими и радикальными якобинцами — хлынула на площадь перед Конвенцией. Факелы и пики качались в полумраке, воздух наполнился запахом дыма и пота. "Смерть Капету! Гильотина для тирана!" — ревели они, и Антуан узнал знакомые лица: соседи, бывшие соратники, даже те, кого он миловал в прошлом. А потом всплыли улики — те самые, что перевернули всё. Гонец из Комитета общественной безопасности ворвался в зал, размахивая пачкой документов. "Железный ящик! — закричал он. — Нашли в Тюильри! Переписка короля с австрийцами, планы вторжения, списки предателей!" Это был секретный архив Людовика — "ящик из железа", спрятанный в стенах дворца, полный компромата: письма к Марии-Антуанетте, заговоры с эмигрантами, доказательства, что побег в Варенне был не капризом, а предательским сговором. Улики разлетелись по улицам быстрее молнии — памфлеты, выкрики глашатаев, — и толпа взбесилась. "Он обманул нас! Тюрьма? Нет, смерть!" — неслись лозунги, и первые камни полетели в окна Конвенции. Антуан почувствовал холодный пот. Приговор ещё не подписан — это была случайность, но теперь шанс. Если толпа ворвется, головы полетят — его, Ромена, всех умеренных. "Нельзя дать хаосу взять верх", — подумал он, сжимая кулаки. Не раздумывая, он сорвался с места, накинул мантию и вышел на площадь — один, без стражи, с белыми волосами, развевающимися на ветру. Толпа замерла на миг, увидев судью, но рев не утих. — Граждане! — закричал Антуан жёстко, поднимая руки, голос его гремел как гром. — Я — Антуан Дюваль, судья Республики! Капет виновен, и он будет наказан! Железный ящик раскрыл его предательство — это не пустые слова, это доказательства измены! Приговор не подписан, и если его преступления столь серьёзны, как кричите вы, он не избежит казни! Республика не потерпит милосердия к тиранам — кровь предателей зальёт площадь, если закон потребует! Слова ударили как плеть. Толпа взревела в одобрении — "Дюваль прав! Смерть Капету!" Сан-домонгские женщины замахали кулаками, рабочие стучали пиками. Антуан стоял неподвижно, его лицо было маской решимости, хотя внутри всё кипело: он купил время, обманув их надежды на немедленную кровь, но переписал приговор в их умах. Ромен и стража вышли следом, поддерживая, и постепенно рев сменился ликованием. Толпа начала расходиться — не полностью, но достаточно, чтобы площадь опустела под лозунгами "Живе Республика!". Антуан вернулся в зал, опустившись в кресло. Перо лежало рядом с неподписанным приговором. Он успокоил народ — жёстко, как требовала улица. Но что теперь?