Неразлучники

Это лето мне запомнилось больше всего. Тогда нам было всего лишь по 13 лет. Мы были беззаботными детьми, не думающими о взрослых проблемах и не придающих смысла никаким вещам, кроме своих увлечений. Тогда нам казалось, что мы и без этого всего уже повзрослели. Достаточно, чтобы вольно бегать по мокрой траве, пачкать ноги в грязи после свежего дождя. Оно для этого и нужно человеку, детство, начало отрочества - чтобы вот так резвиться без устали, вдыхать полной грудью летний воздух на восходе солнца и улыбаться одуванчикам, машущим своими желтенькими кудрявыми головками вслед двум непоседливым ангелочкам. В душе у них вместо нутра один лишь свет. Яркий, лучистый, согревающий тебя самой холодной зимой, их тело точно переносной камин для тех, кто по каким-то причинам потерял своё тепло. Свой свет. Стал взрослым. Жёстким, ответственным, озабоченным и не видящим больше мир вокруг себя в прежних красках. Все, чего не хватает взрослым - однажды позволить себе снова быть детьми. Хоть раз не думать о чем то серьёзном, разжать челюсть, опустить плечи. Расслабиться. И тогда их собственный когда-то утерянный без надежды на возвращение свет вновь пробьется нежно острыми лучиками через рот, нос и глаза. И снова услышат они журчание речки, заливистое, звонкое пение соловья, тишину массивного леса, тенью укрывающего жизнь от солнца ярким летним днём. В большом городе как обычно кипит жизнь. Из разных уголков доносятся человеческие звуки, ругань, возгласы, сообщения по радио, крики новорожденных в роддомах, детский смех. Все это смешивается в бурную кашу вместе с машинами, поездами, трамваями, пикающими светофорами, рекламными объявлениями на каждом шагу. Город разговаривает, громко, не стесняясь, потому что не умеет по другому. Его сделали однажды таким. И даже ночью не слышен его шепот, только металлическое молчание, тяжёлое, перекрывающее воздух. Изредка тишину нарушают дневные частоты, сирены полицейских машин, чьи-то вечные ссоры под окнами, праздничная музыка в высотниках. Это место ведь когда то было раем. Точно, раем. Вместо серых домов и кучи людей здесь когда то плескался океан с древними жителями. А после него землёй завладели древесные великаны, убежище в которых нашли различные животные. Это цикл привычной нам жизни, на который, кажется, даже сам Он повлиять не в силах. Мы так далеки от привычного, первозданного вида мира и природы, что, даже если учёным удастся восстановить прежний ландшафт, соблюдя все все мелкие детали, вряд ли он будет хотя бы немного напоминать истинную картину вселенной. Своего рода модель видимой реальности. Где то в глубине неё сижу я, облокотившись на койку в прохладном госпитале, и плачу, но скрываю это. Как от нас скрывают тайны планеты, как родители ждут от нас обещания сдержать своё слово, и друзья, делющиеся своими секретами, просят никому об этом не рассказывать. Я всегда говорю, когда меня просят об этом, что я "могила", обещаю хранить молчание, как надгробная плита, на которой высечены инициалы маленького ребенка. Я бы реально стала могилой прямо сейчас. Могилой своим надеждам, вере в завтрашний день. И если бы кто то очень хороший протянул мне руку в этот момент, я бы не поверила, мне бы это не помогло. Не спасло бы от бесконечного ручья слез, впитывающихся в белоснежную постель, в хлопковое одеяло, перьевую подушку, которая бережно, будто корону великого царя, держит на себе положенную светлую голову. Я плачу. Мои губы подрагивают. С них хочет сорваться слово, наверное, о любви. Или о смерти. Я не знаю. Рука протягивается ко мне, гладит мою голову, как мама в детстве, когда тебе страшно и ты не можешь уснуть, или как папа, когда ты первый раз упал с велосипеда, разбив колено. Я чувствую шевеление пальцев в своих волосах и вздрагиваю, как собака, которую хотят усыпить, но она по прежнему любит своего хозяина и не понимает, что происходит. Она любит. Я люблю. Я приподнимаю голову и смотрю на эту руку, на того, кому она принадлежит. Бедная моя девочка. Лицо её совсем побледнело, слилось с одеялом, со стеной и капельницей. В этих глазах не было жизни. Но было желание жить. Я чувствую это. Как спящий вулкан вдруг чувствует тревожное движение внутри себя и выплескивается едкой красной слезой, от счастья, что он наконец-то свободен. Капельница воткнута в вену. Она держит ослабленную руку словно тяжёлый наручник, окова, которую невозможно поднять. Иногда рука подрагивает, сгибая указательный палец. Она зовет меня к себе, она нуждается в энергии. Я плачу. Я смотрю в эти глаза, мне хочется ей сказать, как я люблю ее, как я скучаю по ней, как мне хочется помочь этому несчастному созданию. Её губы внезапно шевелятся. Тихо, незаметно. Будто она готова рассказать мне свой секрет, как стать таким же ангелом с самой чистой душой. Эти маленькие аккуратненькие губки лилового оттенка сжимаются, немного приоткрываются. Тяжело дышать. Нежная рука касается моей шеи, легко, кончиками пальцев. Вдруг с её лица капает маленькая капелька, точно весенняя роса на раскрытом листе подорожника, радующегося солнцу. Она катится по капельничной руке до кончика указательного пальца. Я ловлю её. - Я соберу все твои слезы - вырывается вдруг приглушенно, но так уверено из моего рта. Я сжимаю губы, но не отворачиваюсь. Мои кристально голубые глаза следят за ней, перебегая из стороны в сторону. В комнату заходит врач. Он строгий, но очень компетентный. Он видит, как она плачет, как краснеют её глаза. И подходит ко мне. Нет, подлетает. Как ястреб, вонзаясь когтями в цыплёнка. Хватает меня грубо за плечо и оттаскивает от койки. Я отбиваюсь, я кричу что есть сил, но так, чтобы не напугать её. - Ну неужели ничего нельзя сделать?! Неужели совсем, совсем ничего?! Доктор! Ну вы же не просто так ведь доктор! Скажите! Скажите, иначе я вырву все волосы на своей голове, но спасу эту невинную душу! Доктор смотрит на меня сердито. Но в его сероватых глазах моя чувственная личность способна разглядеть жалость. Не такую, привычную всем, которую показывают в однотипных телевизионных шоу с привычной искоркой во взгляде, он не такой мягкий. Эта жалость дикая, человеком не обузданная. Он человек взрослый. Мне всего 20. Ему, конечно, больше. Он расслабляет свою руку, я чувствую как мое плечо уже онемело от этих крепких стертых пальцев. Доктор протирает глаза и вздыхает. Его грубая нижняя челюсть опускается вниз. - Я понимаю. Я понимаю вас прекрасно, поверьте, это все что вы можете сделать, поверить мне. Я не против вас. Не против её. Но вы не сделаете ей лучше, если будете беспокоить своим присутствием. Мы делаем все возможное, но шансы крайне малы. Меньше двух месяцев, даже месяца. Даже недели - он вздыхает и протягивает мне руку, чтобы вывести из комнаты. Когда я говорила про протянутую руку кого-то очень хорошего, я не имела в виду врача. Я просто знаю, что мне никто не поможет, даже он. Но могу помочь я. Я вернулась домой. Давно ли этот пустой куб с дверью стал моим домом? Я плачу. Я стучу по стенам, с них сыпется штукатурка. Я тоже посыпалась, когда потеряла тебя. Ты еще здесь, жива, но скоро уйдешь. Я кричу, я метаюсь по комнате как сумасшедшая. Мне тошно, мне плохо от своей бесполезности! Что я не могу хоть как то повлиять. Я знаю, меня сразила жажда контроля, это всегда было моей проблемой. Я сажусь на стул. На пол. И думаю. Я не могу помочь тебе, потому что я не врач. Я ничего на самом деле не знаю. Надеяться на чудо очень глупо. Я не могу помочь, пока я в физической оболочке. Мое тело для меня уже давно тюрьма, с тех пор как ты перестала улыбаться и стала частью вонючей койки. Это не может быть твоим концом. Я буду просить кого угодно, умолять лишить меня этого бремени, все, чтобы спасти тебя. Я же не смогу смотреть в эти глаза и говорить "Прости, дорогая, мы сделали все, что смогли", я не прощу себя за это. Ветер срывается. Открытое стеклянное окно ударяется о внешнюю стену произвольного дома. В нашем мире уже давно можно жить в своём сознании. Кто то говорит, что это самый экологичный способ. Я за все хорошее в этом мире. Я за тебя. Губы резко открываются и из них вырывается выдох. Грудь жадно вдыхает кислород. Глаза бегают от волнения, от неопределенности. Тело само подрывается с места, и хочет бежать. Подальше от прежней жизни, от железных прутьев, сдерживающих оков города. Глаза наполняются слезами. Глаза, в которых переродилась сама вера в жизнь. Ясные, глубокие, понимающие. Всегда такие нежные. Смотришь в них, они тебе улыбаются. Чем дольше смотришь, тем больше начинаешь верить, что вот он - твой дом. Сердце жаждет движений, кровь стучит в висках. - Здравствуйте, как вы себя чувствуете? Но она не слышет. Слова доктора ударяют по её ушам, режут слух, она прищуривается, чувствует головную боль. Она жива. Это такое счастье. И я это чувствую. Я счастлива вместе с ней прямо сейчас. Это все что мне нужно было. Это все, чего я хотела много лет назад, всю свою жизнь. Она плачет. Она смотрит по сторонам и не может найти меня, стоящую рядом с букетом нежных ароматных цветов, со слезами счастья, со словами "Дорогая, я тебя так люблю", с красной ленточкой победы, не может найти самую искреннюю улыбку, самые любящие руки, которые хочет обнять. Но меня не нужно искать. Я прямо здесь. Я часть твоей души, ты - моей. Я никуда не делась, стоит только прислушаться. И ты услышишь звук солнца в зените, почувствуешь, как свежая трава щекочет твои лодыжки, застревает между пальцами, дует тёплый ветер, птицы поют нескончаемые трели, как что то звенит вдалеке. Это мой смех. Это твой свет, пробивающийся и расходящийся по всему телу, озаряющий всю палату. Это удивленные лица людей, смотрящих на тебя в одном халате, на это стремление жить, рвение к счастью. Счастье - это ты. Ты мое счастье.