Где заканчивается страх

Санса Старк всегда была хорошей девочкой. Поэтому когда вчерашний жених с насмешкой бросил её, как кость с праздничного стола, своему Псу, она не роптала и не противилась. Даже слезинки не проронила — их просто уже не осталось. Сансу Старк учили быть тихой. И она смолчала, когда непоколебимую веками честь её древнего рода стёр в порошок зарвавшийся мальчишка, месяцами упивавшийся её унижениями. Сансу учили быть послушной. И она позволила Маргери и её служанкам рядить ее в тяжелое и многослойное свадебное одеяние — слишком витиеватое и вычурное, которое бы она никогда не выбрала сама, если бы могла выбирать хоть что-то. Она отшатнулась от них лишь тогда, когда они опустили ей на плечи тяжелый, подбитый волчьими шкурами и расшитый серебром, плащ Старков. Он давил на неё тяжестью стыда от предательства семьи. Санса чувствовала, что недостойна носить его, и строгий, печальный взгляд отца будто жёг ей спину, когда королевский гвардеец и свита прислуги вели её по темным коридорам замка в тронный зал на свадебную церемонию. Сансу учили вести себя достойно и всегда сохранять лицо. Поэтому она с гордо поднятой головой прошла между рядами гостей к ступеням железного трона и остановилась подле септона и будущего мужа, не дрогнувшим голосом произнесла брачные клятвы и лишь немного испуганно зажмурилась, когда Пёс наклонился к ней, чтобы быстро и сухо поцеловать. Сансу учили быть хорошей женой. И она дала Сандору в положенный час увести себя со свадебного пира в их новые супружеские покои, прогнать служанок и запереть за ними двери. — Ты боишься, Пташка? — Сандор приближается к ней, замеревшей посреди спальни в полном непонимании, что делать дальше. Санса опускает глаза в пол и молчит. — Скажи же уже хоть что-нибудь, — он встряхивает её за плечи так сильно, что она чуть не падает. — Весь день сегодня словно язык проглотила. — Простите… — шепчет Санса. Из ступора её выдергивает несколько его грубость — к ней она уже успела привыкнуть, сколько мысль о том, что она не знает, как теперь ей положено его называть. Он не лорд и не сир. Муж? Сандор? — Зови меня Псом, — усмехается Сандор, заметив её замешательство. — И без всяких светских расшаркиваний. Признайся, стыдно тебе быть женой неотесанного королевского Пса? Стыдно ли ей быть его женой? Его, спасшего от разъяренной толпы бедняков Королевской Гавани и остановившего от убийства Джоффри? Нет. Ей просто стыдно жить. Есть и пить с королевского стола. Пресмыкаться перед убийцами её семьи. Знать, что она тоже виновата в их гибели. — Если король счёл вас достойной мне партией, то так тому и быть. Но, возможно, это вы хотели бы другой жены. Санса смотрит на мужа прямо и без опаски. Его шрамы ужасны, но не так страшны, как уродливая душонка короля. Сандор вряд ли причинит ей боль ради забавы… но может потребовать то, что принадлежит ему по праву. — Другой — это какой? — он криво улыбается ей и отходит к столу, чтобы налить им вина. — Доброй, ласковой, заботливой, любящей? Исправно рожающей мне по щенку в год и ждущей из походов у окна? — Хотя бы такой, за которую дадут щедрое приданое: земли и золото. Она принимает кубок из его рук и делает глоток вина, а потом второй, уже уверенней. Возможно, забыться в тумане дорнийского — это лучшее решение перед грядущей брачной ночью. — Мне всё это не нужно, Пташка. — Не нужны земли и золото? Теперь был черёд Сансы усмехнуться, ведь даже она не была так наивна. Все хотят земли и золото. Вся хотят власть, которые они дают. Из-за них вчерашние друзья и предали Старков. — Так зачем вы служите королю? — Может, мне просто нравится безнаказанно убивать людей. Не думала об этом? Санса ничего не отвечает ему. Допивает свое вино, возвращает на стол кубок и останавливается у кровати с тяжелым бархатным пологом. В детстве она любила прятаться за таким в своей спальне и часами читать сказки и баллады, заплетать куклам косы и шить им прекрасные платья. Жаль, что мечты не просто оказались несбыточными, но и привели её сюда, в эту комнату, к этому мужчине — незнакомому, грубому, непонятному. Руки предательски трясутся, хоть и обещала себе не бояться, когда она сначала откалывает слишком простую брошь, чтобы плащ, теперь с гербом Клигана, легко соскользнул с плеч, затем ослабляет шнуровку корсета, снимает шелковое платье, оставаясь лишь в нижних юбках и сорочке. Пёс наблюдает за ней, как завороженный, не может отвести взгляд от тонких рук, ловко снимающих оковы дорогих нарядов и только угадываемых в неверном свете свечей бедер и ног. Почему она не плачет? Почему не прячет глаз, боясь смотреть на его изуродованное лицо? Почему не кричит, не злится, не умоляет, чтобы он не трогал её, чтобы ушёл и больше не смел возвращаться? Почему стоит перед ним — полуобнажённая и маняще хрупкая — и ничего не делает, хотя он может взять её прямо сейчас? — Ты знаешь, что сейчас должно произойти? Сандор подходит к ней и, подцепив за подбородок, притягивает практически вплотную к себе. Санса чувствует силу его могучего тела, наполняющую каждое движение — широкое, быстрое и уверенное. Чувствует его злость и раздражение на её наивность и готовность идти до конца. — Юным леди не положено знать об этом слишком много. Но вы же, полагаю, знаете достаточно. — Я знаю, как обращаться со шлюхами из Блошиного конца, а не юными леди. Сандор почти рычит на неё и опускает руку с подбородка на хрупкую шею. Шершавыми грубыми пальцами ощущая, как под тонкой кожей бешено бьётся сердце. — Чем я в последние месяцы лучше любой шлюхи, которых вы знали? — печально улыбается ему юная жена. Это, наверное, вино ударило уже в голову. Иначе Санса не знает, как осмелилась на такие слова. Муштру старой септы и матери из нее было не выбить. Пёс смотрит на Сансу и, словно, видит впервые. Сломанная, несчастная и брошенная девчонка. Сама готова отдать себя в лапы страшного зверя. — Что же мне с тобой делать, Пташка? — он отпускает её, отворачивается и отходит обратно столу с графином вина. Сансу учили быть тихой, послушной, достойной хорошей женой, и хотя бы от этого она не отступится. Она не знает сама, что придает её эту мрачную решимость. — Просто сделайте то, что нужно. И Санса сама стягивает с себя сорочку, переступает через все снятые одежды, и ждёт. Сандор оборачивается и шумно выдыхает, пойманный в засаду этих рук-веточек плакучей ивы, этих бедер и ног, ещё по-девичьи худых и угловатых, этой тяжело вздымающейся груди. Ему было всего двадцать семь. Он был здоров, полон сил и уже немного пьян. Она нравилась ему. И в конце концов, он должен был сделать то, что полагается, чтобы их брак признали действительным и Пташку не отдали кому-то ещё. — Распусти волосы. Санса послушно снимает скромную тиару, вытаскивает жемчужный гребень и острые заколки. Волосы тяжелыми шелковыми волнами падают ей на плечи, блестят янтарем в свете свечей. Это пламя — прекрасное и пугающее — занимало мысли Пса ещё с поездки в Винтерфелл. Теперь он мог не просто выхватывать глазами в толпе придворных дам рыжую макушку Сансы, а коснуться руками её волос, зарыться носом в эти кудри, пахнущие лавандой и полынью. Сандор хотел бы отблагодарить её страстной нежностью за это смирение и принятие. Хотел бы быть с ней ласковым, почти трепетным — так, наверное, ведут себя рыцари из её любимых баллад. Но Сандор был всего лишь дворовым псом. Он толкает Сансу на кровать — резко, почти грубо, — и берёт её быстро, не давая ни себе, ни ей шанса на отступление. Он смотрит куда-то мимо неё, словно боится увидеть в её глазах затаившиеся слёзы.