U durbat Golugûk

Оранжевые глаза, что являлись единственным светом в темной комнатушке, методично вырывали его ногти, вытягивая один за другим, оголяя нежное, мокрое, мясо, иногда поглаживая его грязную щеку большим пальцем, при сильно громких всхлипах. Шею сдавливал тяжёлый, металлический, ошейник, а слезы выходили горячими ручьями. - Зачем же шуметь, хм? Шуметь не надо. Длинные пальцы чуть сдавили кожу, заставляя замолчать, впиваясь углем в огни, утопая в нем. В руки, с тихим треском, вылез последний ноготь, что был на мизинце. Плоть обдало холодом и секундной болью, потом - лишь жжение. Вторая ладонь лежала на отвратном камне, согнутая в расслабленный кулак, прикасаясь к остаткам пальцев тыльной стороной, вызывая лишь нескончаемую дрожь. Эльф чуть кивнул головой, стоило ей быть отпущенной, наблюдая за тем, как звёзды поднялись, неслышно отдаляясь от него, а затем, за скрежетом, исчезая вовсе, оставляя его на растерзание темноте. — — — — После какого момента, глаза стало легче держать закрытыми, а руки - крепко придавленными к ушам, что, хоть и были изнутри покрыты темной, засохшей коркой, воспринимали каждый звук как хуже пощечины, чье эхо ещё долго бы томилось в их улитках. Комнатка была маленькой, как чулан, и такая же бесцветная, хотя у темноты цвета-то и нет, да никогда и не было. Холодный, липкий от вязкой крови, пол был выложен камнем, а в углу сидела тень, безликая, всего боящаяся. Маглор, словно животное, втиснул себя меж двух стен, покрывая обкусанными, изуродованными дланями голову, а вороньи кудри еле доходили до подбородка. Пальцы эльфа были обглоданные до крови, ногти - сгрызанны до розового мяса, чуть влажного. Подушечки были грубыми, рваными от неисчислимых струн, которые дёрнули в свое время, какое-то время назад. Какое, Макалаурё не знал. Какие-то звуки гремели не в тьме, что-то издавало ноты, эльф лишь сильнее придавил ладони к покусанным, местами обрубленным, ушам, всеми силами пытаясь углубиться в угл, поджать под себя ноги, да и макушку укрыть получше. Словно гром, прозвучал в комнате шелест металла о металл, Канафинвё замер, возвращая голову в прежнее положение, заглатывая сухими, потрескавшимися губами, из которых, то и дело, ещё вытекала жидкость, смертный воздух, что лишь вонял орчьей слюной, да чем-то солёным, кислым. Вокруг шеи эльфа был обвит ошейник грубой работы, цепи которого крепились к стене, недостаточно длинные для того, чтобы он смог опустить голову. Прямо под подбородком было, заходящая за края, эмблема темного Валы, что с лёгкостью порвалась в острый подбородок. Снова перед закрытыми глазами замелькали чужие, ярко-оранжевые, завораживающие своей красотой отталкивающие ею же. Вновь по коже заплясали мурашки, подобные ногтям Саурона, что обволакивали его нутро, будто дёргая да невидимые ниточки. Он хотел домой, куда-нибудь домой, туда, где не так темно, но оставалось лишь плотнее закрыть глаза и вжаться в холодный камень. Сил скулить не было, ведь было четко сказано одно - хоть один звук, и он увидит лишь сломанную, тонкую, шею брата, что будет лежать у его ног безмолвной куклой, и останется лишь собрать его тело как можно ближе к себе, убаюкивая, качая из стороны с сторону, будто младенца, как когда-то, целуя рыжую макушку совсем невесомо, ведь слезы не польются. — — — — Какое-то время, были слышны лишь крики, исходящие откуда-то издалека, рвущие барабанные перепонки, выкарчовывая их с корнем, а затем в ноздри ударила гниющая вонь чего-то стойкого, несмываемого. Горло не слушалось, в ушах пульсировало, будто рваное тело опустили в чан с раскаленным маслом, а, затем, облили его ледяной водой.  Спина встретилась с холодной, каменной стеной. На полу, осколками, желала засохшая кровь, смешиваясь с кислым потом. В углу лежали, скомканные в клубок, остатки чего-то, да скулили будто паршивая псина - так же жалостно да отвратительно. Тяжёлые металлические двери заскрипели, но собака лишь глубже вжалась в себя, пока из-под вытекала лужа густой, бархатно-красного цвета, крови. Оранжевые глаза блестнули в ночи, словно два Солнца, и что-то просвистели, а, затем,  с хрустом, закрыли засов, уходя. Макалаурё проснулся в луже собственного пота, липкого словно кровь, с одеждой прилипнувшей к собственному телу, лежащий на чем-то мягком, утопая в нем костями, что, знал он, были чуть серого оттенка. Волосы, грубо обрубленным на скорую руку, разметались по низкой подушке черными, кудрявыми, волнами, залезая и на холодный лоб. Пальцы рук зубило тупой болью, почти что не ощутимой.  Из высокого окна светила луна, в блеске которой эльф захлёбывался что было мочи, держа угольные глаза распахнутыми, лишь бы та не исчезла, лишь бы не скрылась из виду. Горло его было обмотано белыми бинтами, кожа к которым прилипла, размачивать ее надо будет, дабы снять, не открывая раны, не открывая того глаза, что светился на кадыке, пока три пика сияли над ним, под подбородком, выжженные.  Маглор закрыл глаза, силясь дышать через боль. Голова кружилась, вновь мерещились оранжевые очи. Небытие, милосердно, приняло его в свои покои.