Сделка с дьяволом

Она пришла в себя не от звука и не от прикосновения. Сознание вернулось резко, будто кто-то щелкнул выключателем. Сначала пришла тишина — звенящая, пустая. Затем — ощущение. Одри лежала на чем-то мягком. Не на холодном полу гостиной, где ее накрыла тьма. Шелк. Прохладный, тяжелый шелк под щекой и спиной. — Не дергайся, — голос Малека раздался откуда-то сбоку, низкий, текучий, как патока. Она открыла глаза. Комната тонула в полумраке, лишь слабый свет из соседней комнаты просачивался сквозь приоткрытую дверь, выхватывая из темноты очертания тяжелой мебели. Сам Малек сидел в кресле напротив кровати. Расслабленный, почти ленивый. Локти на подлокотниках, пальцы сплетены в замок. Он наблюдал за ней так, как хищник наблюдает за добычей, которая сама забежала в логово. — Ты потеряла сознание, — констатировал он, и в его тоне не было насмешки. Только констатация факта, смешанная с чем-то более темным. — Это было неудобно. Пришлось перенести тебя. Одри резко села. Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные пятна, но она заставила себя смотреть на него. Паника пульсировала в горле, но где-то глубоко в груди зарождалось другое чувство — жаркое, иррациональное. — Моя душа, — прошептала она, проверяя реальность на вкус. — Ты сказал, она… она больше не моя. — Я сказал, что она всегда была моей, — поправил Малек. Он поднялся с кресла. Движение было плавным, нечеловеческим. Казалось, сама тьма течет за ним шлейфом. — Ты — мое возвращение инвестиций, Одри. Самая прекрасная и самая горькая. Он приблизился. Она хотела отшатнуться, но тело не слушалось. Или слушалось, но не ее воли. Малек навис над ней, упершись одной рукой в изголовье кровати, а второй медленно, кончиками пальцев, коснулся ее щеки. — Ты боишься, — сказал он, и его зрачки расширились, поглощая радужку. — Я чувствую твой страх. Он пьянит. — Отпусти, — выдохнула она, но голос сорвался на полустон. — Нет, — просто ответил он. — Больше нет правил, Одри. Ни «нет», ни «можно». Только я и ты. И то, что ты чувствуешь сейчас. Его пальцы скользнули ниже, по шее, туда, где бешено бился пульс. Он надавил, не больно, а чувственно, ощущая каждый удар ее сердца. Одри знала это движение. Он делал так каждый раз — при каждой их встрече, которых было всего несколько с того момента, как он впервые появился в ее жизни. И каждый раз он заканчивал одним и тем же. Меткой. Укусом на шее, который потом заживал несколько дней, напоминая ей о том, кто она и кому принадлежит. Его губы коснулись ее шеи — сначала легким поцелуем, затем языком, медленно, со вкусом. Одри замерла, чувствуя, как по позвоночнику пробегает дрожь предвкушения. Его дыхание стало глубже, и она ощутила, как его зубы смыкаются на нежной коже — там, где пульс бьется сильнее всего. — Скажи, что ты не хочешь этого, — прошептал он ей в шею, прежде чем укусить, и голос его вибрировал, отдаваясь в ее теле. — Скажи, и я остановлюсь. Но ты должна солгать идеально. Потому что ложь я тоже чувствую. Одри замерла. Разум кричал о том, что это неправильно, что он — дьявол, демон, сущность, которая завладела ее душой. Но тело… тело плавилось от его близости. В ней боролись ужас и нечто первобытное, то, что шептало: ты принадлежишь ему. Всегда принадлежала. Она не сказала ни слова. Не смогла. Тогда он укусил. Резко, сильно, до грани боли, что тут же превратилась в жар, разливающийся по всему телу. Одри вскрикнула, вцепившись ему в плечи, и он замер на мгновение, вжимая зубы глубже, словно ставя печать — как делал уже несколько раз прежде, снова и снова возвращаясь к одному и тому же месту. Потом его язык прошелся по укусу, успокаивая, собирая выступившую кровь, и это было одновременно мучительно и сладко. Малек усмехнулся, тихо, гортанно. Это был звук победителя. Его рот накрыл ее губы. Это не было нежным. Это было присвоением. Он целовал ее глубоко, жадно, словно пытаясь выпить ее дыхание, вобрать в себя остатки ее сопротивления. Его язык скользнул внутрь, сплетаясь с ее, медленно, властно, заставляя отвечать. Одри дернулась, но он прижал ее к постели всем телом. Тяжесть его была не физической — она была весом тысячелетий, власти, обещаний. Его руки двигались неторопливо, изучающе. Пальцы скользнули под край ее домашней футболки, коснулись горячей кожи живота. Одри вздрогнула от этого прикосновения, и он почувствовал это — замер на мгновение, наслаждаясь ее реакцией. Медленно, мучительно медленно он потянул ткань вверх, открывая ее тело дюйм за дюймом. Когда футболка оказалась на полу, он отстранился ровно настолько, чтобы окинуть ее взглядом. — Каждая линия, — проговорил он, проводя кончиком пальца от ее ключицы вниз, между грудями, по животу, заставляя мышцы сокращаться в сладкой судороге, — каждый изгиб. Все это принадлежит мне. Даже когда ты не знала. Его пальцы нашли край ее домашних штанов, скользнули под ткань, касаясь бедер. Он стягивал их медленно, не спеша, наблюдая за тем, как ее дыхание становится все более прерывистым. Когда они упали на пол, Одри осталась перед ним в одном тонком белье, и воздух комнаты — пропитанный его запахом, запахом грозы и древней силы — коснулся ее кожи, вызывая волны мурашек. Малек наклонился, и его губы прошлись дорожкой по ее шее — минуя свежий укус, который еще пульсировал жаром, спускаясь ниже. Он двигался медленно, с нажимом, с легким прикусыванием, от которого по позвоночнику проносился разряд тока. Его язык обвел сосок через тонкую ткань белья, и Одри выгнулась, вцепившись пальцами в простыни. Он усмехнулся ее реакции, повторил движение, дразня, заставляя ее бедра двигаться ему навстречу. — Ты хочешь большего, — прошептал он ей в грудь, и его голос вибрировал, отдаваясь дрожью в ее теле. — Я чувствую, как ты горишь. Он избавил ее от белья одним плавным движением. Его ладони скользнули по ее бедрам, разводя их, и он замер на мгновение, глядя на нее сверху вниз. В его взгляде горело что-то первобытное, нечеловеческое — голод. — Смотри на меня, — приказал он, и она не смогла ослушаться. Он разделся медленно, не отводя от нее глаз. Каждое движение было исполнено намерения, тяжелой чувственности. Его тело было идеальным — бледная кожа, на которой при слабом свете проступали мерцающие узоры, двигающиеся в такт его дыханию. Когда он навис над ней, кожа к коже, Одри выдохнула — жарко, сбивчиво. Ощущение его тела на своем было пугающим и всепоглощающим, как падение в бездну. Его губы снова нашли ее губы, и поцелуй стал глубже, требовательнее. Одновременно с этим его пальцы скользнули между ее бедер, коснувшись самого сокровенного места. Она дернулась, но он не позволил ей отстраниться, удерживая за талию. Его движения были медленными, изучающими, он чувствовал каждый ее вздох, каждый стон, заставляя ее тело раскрываться ему навстречу. — Малек… — прошептала она, и это имя прозвучало как молитва и проклятие одновременно. — Да, — пророкотал он, и в его голосе слышалось торжество. — Запомни это имя. Запомни, кто делает тебя такой. Он вошел в нее плавно, медленно, и мир вокруг перестал существовать. Одри вскрикнула, выгибаясь, чувствуя, как он заполняет ее полностью, до края. Он замер на мгновение, давая ей привыкнуть, его лоб прижался к ее лбу, дыхание смешалось с ее дыханием. — Ты чувствуешь? — спросил он, и в его шепоте была древняя, всепоглощающая нежность. — Это всегда было твоим предназначением. Он начал двигаться — медленно, глубоко, и каждое движение отзывалось в ней вспышкой света под закрытыми веками. Его руки скользили по ее телу, сжимая бедра, лаская грудь, зарываясь в волосы. Он менял ритм, то ускоряясь, заставляя ее выгибаться и вцепляться в его плечи, то замедляясь до почти мучительной неги, от которой стоны срывались с ее губ помимо воли. В полумраке комнаты их движения были единственным живым. Его шепот — слова на древнем языке, которые она не понимала, но чувствовала кожей, кровью, каждой клеткой. Они проникали в нее, пульсировали в такт его толчкам, заставляя реальность расплываться. Он перевернул ее, усадив к себе на колени, и новая глубина заставила ее вскрикнуть, вцепившись ему в плечи. Одри двигалась сама, инстинктивно, бесконтрольно, а он наблюдал за ней снизу вверх — древнее божество, дьявол, которому она принадлежала, — и в его глазах плескалось нечто большее, чем желание. — Ты прекрасна, — сказал он, проводя ладонями по ее спине, сжимая ягодицы, помогая ей двигаться. — Самая совершенная из всех моих приобретений. Его рот накрыл ее сосок, язык обжигал, зубы слегка прикусывали, и она выгнулась, запрокинув голову. Он снова переменил положение, толкнув ее на спину и войдя резко, глубоко, заставив мир перед глазами взорваться искрами. Он двигался быстрее, жестче, и каждое его движение было как удар — не грубый, а всесокрушающий, стирающий грань между болью и наслаждением. — Не сдерживайся, — прорычал он ей в губы, почти целуя, почти кусая. — Отдай мне все. И она отдала. Кульминация настигла ее внезапно — волна за волной, раз за разом, заставляя тело выгибаться, пальцы впиваться в его спину, оставляя следы. Она крикнула, и ее крик утонул в его поцелуе. Малек сжал ее в объятиях так сильно, что затрещали кости, и замер, выдохнув с низким, гортанным стоном, завершая. Тишина вернулась медленно, оседая в комнате, как пепел после пожара. Одри лежала на его груди, обессиленная, сбито дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Его рука скользила по ее спине — медленно, успокаивающе, пальцы выводили на ее коже невидимые знаки, которые жгло. Он наклонился и снова коснулся губами ее шеи — того самого места, где остался свежий укус. Легко, почти невесомо. Поцелуй заживления. Или пометки. — Теперь это всегда будет здесь, — прошептал он в темноту. — Каждый раз, когда я прихожу. Чтобы ты помнила. Одри закрыла глаза. Впервые в жизни она не чувствовала пустоты. — Да, — прошептала она в ответ, понимая, что это не было приговором. Это был первый свободный выбор, который она сделала сама.

***

Одри проснулась от света. Он просачивался сквозь тяжелые шторы, не яркий, а мягкий, утренний, золотистый. Она не сразу поняла, где находится. Тело было тяжелым, расслабленным, каждая мышца гудела приятной, истомленной усталостью. Шелк простыней холодил кожу, и она инстинктивно потянулась к источнику тепла, который чувствовала спиной. — Доброе утро, — раздался голос над самым ухом. Низкий, чуть хриплый со сна, и от этого вибрация прошла по всему ее позвоночнику. Одри резко открыла глаза. Она лежала на боку, свернувшись клубком, а за ее спиной — вплотную, обвив рукой поперек талии — находился Малек. Его дыхание щекотало ее затылок, пальцы лениво выводили круги на ее животе. Она чувствовала его грудью свою спину, его бедра — прижатыми к ее бедрам. И укус на шее — тот самый, вчерашний — пульсировал глухим, напоминающим жаром. — Ты… — голос Одри сел, и она кашлянула, пытаясь собрать мысли. — Ты не спишь? — Я не сплю, — спокойно ответил Малек. — Я наблюдал. Она попыталась повернуться, чтобы посмотреть на него, но он не отпустил, лишь сильнее прижал к себе, утыкаясь носом в ее волосы. Одри замерла, чувствуя, как по телу разливается странное, тягучее спокойствие. Не было паники. Не было утреннего ужаса от осознания того, что произошло накануне. Только тепло и непривычная легкость. — Который час? — спросила она, щурясь на полоску света между шторами. — Восемь утра, — ответил Маек безразлично. Восемь. У нее первая пара в девять. Одри дернулась, инстинктивно пытаясь сесть, но рука Малека на талии сжалась крепче, удерживая на месте. — Не дергайся, — сказал он тем же тоном, что и вчера, но сейчас в его голосе не было угрозы. Только ленивая, почти кошачья расслабленность. — У меня лекция, — пробормотала Одри, хотя разум уже догнал тело и понял, что никуда она не пойдет. Не после такой ночи. — Отменится, — отрезал Малек. Она фыркнула. — Ты не можешь просто взять и отменить пару у своего же коллеги. — Могу, — его голос вибрировал у ее затылка, и она почувствовала, как его губы коснулись ее плеча. — Я уже это сделал. Одри замерла. — Что? — Твой сегодняшний профессор заболел, — в голосе Малека проскользнула едва заметная насмешка. — Жаль, правда? А у меня сегодня выходной. Форс-мажор. Она повернула голову, наконец, чтобы посмотреть на него. Малек лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на нее сверху вниз с выражением, которое она не могла прочитать. В утреннем свете, со спутанными волосами и расслабленным лицом, он выглядел совсем другим. — Ты специально? — спросила она, прищурившись. — Я вообще много чего делаю специально, — ответил он, и его пальцы, все еще лежащие на ее животе, начали медленно подниматься выше, очерчивая ребра. — Например, устроился в этот университет. Чтобы быть рядом. Чтобы видеть тебя каждый день. Чтобы наблюдать, как ты сидишь на лекциях и делаешь вид, что не замечаешь моего взгляда. Одри почувствовала, как щеки заливает жар. Она знала это. Знала с самого начала — что-то было не так в новом профессоре, который появился в середине семестра, убрав с поста неубиваемую миссис Шэлл. Слишком молодой для преподавания. Слишком красивый. Слишком… неправильный. Но она не могла отвести от него глаз. И теперь понимала — не могла не потому, что хотела, а потому, что принадлежала. — Ты невыносим, — выдохнула она, отворачиваясь, чтобы скрыть смущение. — Знаю, — согласился он. — Но ты все равно здесь. Его рука скользнула выше, коснулась укуса на шее, и Одри вздрогнула. Место было чувствительным, и он знал это. Малек наклонился и провел губами по краю укуса, нежно, почти невесомо. Легкое жжение прошло по коже, и она выдохнула, прикрыв глаза. — Заживает, — заметил он. — Жаль. — Ты собираешься делать это каждый раз? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но выходило плохо. — Каждую нашу встречу, — подтвердил Малек, и в его голосе не было сомнений. — Чтобы ты помнила. Чтобы другие видели. — Другие? — Одри приподняла бровь. — Ты говоришь как собственник. — Я и есть собственник, — он перекатился на спину, утягивая ее за собой, так что она оказалась сверху, раскинувшись на его груди. Его руки легли ей на поясницу, удерживая. — Твоя душа, твое тело, твое утро, твой день. Все мое. Одри оперлась ладонями ему в грудь, чтобы посмотреть в лицо. В его глазах — темных, глубоких, бездонных — не было ни капли сожаления. Только уверенность и что-то еще. Что-то, что она боялась назвать. — А если я захочу пойти на пары? — спросила она, проверяя границы. — Не захочешь, — он приподнял бедра, прижимаясь к ней, и она почувствовала, как ее тело откликается мгновенно, предательски. — Ты уже передумала, я вижу. Одри хотела возразить, но слова застряли в горле, потому что он был прав. Она не хотела никуда уходить. Не хотела в университет, не хотела к людям, не хотела в мир, где ей придется делать вид, что ничего не случилось. Она хотела остаться здесь. В этой комнате. С ним. — Ты специально сделал так, чтобы я не могла уйти? — спросила она тихо. — Я сделал так, чтобы ты не захотела уходить, — поправил он. — Это большая разница. Его руки скользнули по ее спине вверх, зарываясь в волосы, и он потянул ее вниз, к себе, так что их губы оказались в дюйме друг от друга. — Останься, — сказал он, и в этом слове не было приказа. Только просьба. Или, может быть, мольба. Она не могла разобрать. — Ты уже все решил за меня, — прошептала она, чувствуя его дыхание на своих губах. — В этот раз — нет, — его пальцы перебирали ее волосы, массируя кожу головы. — Скажи «да». Просто один раз. Сама. Одри смотрела в его глаза — древние, пугающие, бесконечные — и понимала, что он действительно ждет. Что в этот раз она может выбрать. Что, может быть, могла выбрать всегда, просто не знала. — Да, — прошептала она. — Я останусь. Его улыбка была медленной, опасной и такой человеческой, что у нее защемило сердце. — Хорошая девочка, — выдохнул он, прежде чем накрыть ее губы поцелуем. Этот поцелуй не был похож на вчерашние. Не было в нем собственнической жадности, не было борьбы и присвоения. Только медленная, тягучая нежность, от которой у Одри закружилась голова сильнее, чем от любого вина. Его язык скользнул по ее нижней губе, дразня, и она открылась ему, позволяя внутрь, позволяя вести. Они целовались долго — так долго, что утренний свет успел переместиться по комнате, окрасив простыни в золото. Его руки блуждали по ее телу медленно, изучающе, без спешки. Он касался каждого места, которое помнил со вчерашней ночи, и каждого нового, словно хотел запомнить все заново. — Я хочу завтрак, — пробормотала Одри, отрываясь от его губ, когда желудок предательски заурчал. Малек усмехнулся, и усмешка вышла низкой, грудной. — Ты хочешь завтрак, — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Хорошо. Он перекатился, усаживая ее на кровати, и поднялся сам. Обнаженный, только в брюках, без капли смущения, он двинулся к двери, и Одри не могла отвести взгляд от линий его спины, от того, как играли мышцы под бледной кожей, от мерцающих узоров, которые сейчас, при дневном свете, были едва заметны. — Ты будешь смотреть или пойдешь со мной? — спросил он, обернувшись на пороге. В его голосе слышалась усмешка. Одри фыркнула, натягивая на плечи простыню, и поднялась следом. Ноги были ватными, тело ныло, но это было приятное, истомленное чувство, от которого хотелось улыбаться. Она накинула его рубашку, валявшуюся на полу, и вышла в гостиную. Малек уже стоял у открытого холодильника, изучая содержимое. — У тебя пустой холодильник, — констатировал он с легким неодобрением. — Я студентка, — парировала Одри, садясь на высокий стул у кухонного островка. — У меня нет времени на готовку. — Теперь есть, — он извлек откуда-то яйца, масло, хлеб и зелень, словно по волшебству. Или, возможно, действительно по волшебству. — Будешь есть нормально. Я не собираюсь владеть душой, которая дохнет от недоедания. — Романтично, — заметила она, наблюдая, как он двигается по кухне. Это было странно — видеть его здесь. В ее маленькой квартире. Древнее божество, дьявол, существо, которое могло стереть ее с лица земли одним взглядом, стоял у ее плиты в одних брюках, разбивал яйца в миску и резал зелень. Его движения были точными, отточенными, но в них не было той нечеловеческой плавности, что обычно. Он казался почти обычным. — Ты смотришь, — заметил он, не оборачиваясь. — Подглядываю, — поправила она. — Это разные вещи. Он повернулся, опираясь бедром о столешницу, и скрестил руки на груди. В утреннем свете его глаза казались не серыми, а очень светлыми, почти белыми. — Я могу готовить для тебя каждое утро, — сказал он вдруг, и в его голосе не было привычной самоуверенности. Только… предложение. — Если ты позволишь. Одри замерла, пальцы сжали край рубашки на бедре. — Ты говоришь о… чем? — осторожно спросила она. — О сожительстве? О чем-то большем? — Я говорю о том, чтобы быть рядом, — ответил он, делая шаг к ней. — Не только когда тебе нужна правда о твоей душе. Не только когда я прихожу забрать то, что мне принадлежит. А просто… быть. Готовить завтраки. Смотреть, как ты споришь с конспектами. Слушать, как ты ругаешься на профессоров, которые ставят тебе тройки. — Он сделал паузу. — Даже на меня. Одри смотрела на него, и ком в горле становился все больше. — Ты специально будешь ставить мне тройки? — спросила она, чтобы сказать хоть что-то. — Иногда, — признался он, и в уголках его губ дрогнула улыбка. — Чтобы ты приходила на пересдачу. Чтобы я мог видеть тебя лишний раз. — Ты невыносим, — повторила она, но голос предательски дрогнул. — Я уже слышал. Он подошел вплотную, нависая над ней, опершись руками о столешницу по обе стороны от ее бедер. Одри запрокинула голову, чтобы видеть его лицо, и в его глазах она увидела то, что боялась назвать. Не собственничество. Не власть. Что-то другое. Что-то, что делало его почти уязвимым. — Я не знаю, что это, — сказал он тихо, словно читая ее мысли. — Я существую тысячелетия, и никогда… никогда я не хотел остаться на утро. Только с тобой. Одри подняла руку и коснулась его щеки. Кожа была теплой, почти человеческой. Она провела пальцами по скуле, по краю челюсти, чувствуя, как он замирает под ее прикосновением. — Тогда оставайся, — сказала она. — Не только сегодня. А… всегда. Он накрыл ее ладонь своей, прижимая к своей щеке, и закрыл глаза. На секунду — всего на секунду — древнее божество, дьявол, которому принадлежала ее душа, выглядело так, будто боялось потерять что-то большее, чем власть. — Ты знаешь, что я никогда не смогу тебя отпустить, — прошептал он. — Знаю, — ответила она, и в ее голосе не было страха. — А ты знаешь, что я, кажется, не хочу, чтобы ты меня отпускал? Он открыл глаза, и в их глубине что-то вспыхнуло — то самое, древнее, но теперь уже не пугающее. Желанное. — Завтрак остынет, — пробормотал он, но не двинулся с места. — Пусть остывает, — прошептала Одри, потянув его за шею вниз, к себе. И он подчинился. Впервые за тысячелетия — добровольно.