Перо возьмут чужие руки

За окном шумел дождь. Сползая по стеклу, капли размывали вид на ночной город. Огоньки смешались в пятнистую кашу, и было уже не различить, где горят фонари, где свет домов, где фары машин. Рассеянный взгляд Дурина уже некоторое время был устремлён в одну точку. Он вроде смотрел в окно, но перед собой ничего не замечал, полностью поглощённый своими мыслями. Тревожные сомнения вязким водоворотом вертелись в голове, с каждым оборотом утягивая его сознание вглубь. Уже несколько дней он не выходил из своей квартиры. Всё ещё не мог переварить события прошлой вылазки наружу. Дурин любил время от времени прогуливаться в вечернее время по району. Неспешно бродить по сумеречным улочкам, наблюдать за постепенно засыпающим городом, и ни о чем не думать. Но в один день... То происшествие помнилось очень смутно. Он даже не уверен, что его воспоминания настоящие, и это не выдумки собственного пошатнувшегося разума. По осколкам воспоминаний и болезненной ране на шее казалось, будто кто-то напал на него в тот вечер. Дурин не помнил, как добрался до дома. И с того момента последние несколько дней ощущал ноюющую боль во всем теле и постоянную слабость. Но зато, хотя бы остался живым. Его не похитили в рабство и даже не продали на органы, значит, можно считать, что все закончилось хорошо? Сейчас, не считая плохого самочувствия, он по большей части наслаждался вынужденным отдыхом от учебы и всех дел. Вызывать врача на дом боязно, топать своим ходом в больницу - нет сил. Отлежится недельку, авось само пройдет. Из неудобств еще было полное отсутствие аппетита. Дурин пытался через силу закинуть в себя еду, чтобы совсем от слабости не помереть, но ничего хорошего из этого не вышло. Остается только спать большую часть времени и надеяться на скорое выздоровление. Прошло два дня. Дурин все это время не притрагивался к плотно задернутым шторам и не выглядывал на улицу. Но точно знал, что ливень до сих пор не закончился. Шум дождя гулким эхом отдавался в ушах, подстать его собственному сбившемуся сердцебиению, давно переставшему быть похожим на размеренное тиканье часов. Он чувствовал себя совсем обессиленым, и большую часть времени в полубессознательном состоянии кутался в одеяло. Его стеклянные глаза бесцельно пялились на потолок. Прежде Дурин никогда не оставался столько времени в одиночестве и не проводил несколько суток подряд дома, стараясь чаще видеться с друзьями. Теперь же, пребывая в невольном заточении, стал замечать вещи, на которые никогда раньше не обращал внимания. К шуму дождя примешивались надоедливые разговоры соседей, их шаги и гудение электроприборов. Во мраке комнаты, где уже несколько дней не включался свет, тени перестали быть помехой. Теперь он без проблем мог различать предметы, когда ненадолго приходил в себя и был в состоянии оценивать обстановку вокруг. Нос раздражали сотни запахов. Пыль и застоявшийся воздух непроветриваемого помещения. Горький аромат чая, неизвестно сколько стоявшего на прикроватной тумбе. Табачный дым, просачивающийся через старую вентиляцию. Доносившийся с кухни еле уловимый запах мяса и животной крови, от выброшенной в мусорное ведро упаковки из-под фарша. Все это было невыносимо. Заставляло стискивать зубы, до боли сжимать в ладони край одеяла, до крови закусывать язык, губы и щеки изнутри, чуть ли не биться головой об стену. Лишь бы уставший мозг перестал шуметь как перегруженный компьютер. И непонятная, тупая, ноющая боль откуда-то из глубины черепа если и не утихла, то хотя бы сменилась объяснимой физической. Никакие обезболивающие препараты не помогали, никакие жаропонижающие не могли унять лихорадку. Не было сил взяться за телефон и вызвать скорую, или обратиться за помощью хоть к кому-нибудь. Пробыв в отключке ещё какое-то неопределенное количество времени, Дурин, трясясь всем телом, медленно приподнялся на кровати. А после, шатаясь на каждом шагу и опираясь о стены, пополз в ванную. В глазах темнело и двоилось. Голова раскалывалась, словно по ней колотили молотом. Он не стал включать свет и сразу потянулся к крану, чтобы умыть лицо. Холодная вода немного помогла прийти в чувство. Подняв мокрое лицо, Дурин столкнулся взглядом с собственным отражением в зеркале. То ли темнота исказила изображение, то ли его облик за время болезни действительно настолько ухудшился. Из-за стекла на него смотрело нечто бледное, померкше, безжизненное. Мешки под глазами, ранее бывшие лёгкими тенями, теперь выглядели как трупные впадины. Тяжелые веки медленно опустились, и с ужасом распахнулись вновь. Он точно начал сходить с ума. Опреленно, за время болезни основательно поехал крышей и не способен адекватно воспринимать мир. Дурин несколько раз покрутил головой влево-впарво, повертел руками перед зеркалом. На краткие доли секунд отражение отставало от оригинала. Сильно зажмурившись, до цветных пятен перед глазами, он вцепился пальцами в керамические края раковины. Померещится же такое спросонья. Глядеть на самого себя, ещё и в таком не презентабельном виде, больше не хотелось. Шагнув назад, Дурин прижался лбом к холодному кафелю. С медленным, глубоким вдохом его нос уловил новый запах. Дурин рефлекторно обернулся в сторону входной двери и замер, прислушиваясь. Предчувствие не подвело, на лестничной клетке раздались шаги. Лёгкие, не торопливые. Кто-то поднимался по этажам с кошачьей грациозностью, мягко ступая на носках. Кто-то теплый, с бьющимся сердцем, пульсирующим под кожей кровотоком. Дурин зажал рот двумя руками, давясь слюной. Раздался стук в дверь. Три коротких удара. Первой мыслью было нырнуть обратно под одеяло и притвориться, что никого нет дома. Живот болезненно заурчал. Горло сдавила тошнота - то ли от долгой голодовки, то ли от постепенно подкрадывающегося осознания. Стук повторился. Собрав волю в кулак, Дурин неохотно поплелся к двери, чертыхаясь на ватных ногах.