Помни меня, если даже забудешь

Закат, который не просит рассвета «Иногда любовь не заканчивается. Она просто перестаёт бороться. И в этом нет слабости — это момент, когда душа понимает: дальше идти уже некуда». Впервые… Тэхёну не захотелось объяснять. Ни слова. Ни взгляда. Ни попытки удержать. Когда-то он слышал эту фразу — если любишь, отпусти. Он ненавидел её. Смеялся. Бунтовал. Как можно отпустить то, что и есть ты сам? Как можно выжить, если отпустить — значит остаться без воздуха? А сейчас… он просто устал. Не от Чонгука. Не от боли. От дороги. Долгой, бесконечной дороги… домой. Которого больше нет. Он сидел за столом, как человек, которому уже вынесли приговор. Спокойный. Тихий. Почти красивый в своей обречённости. Как перед гильотиной. Когда ты уже понимаешь — ни крик, ни мольба, ни слёзы… не изменят исход. Чонгук впервые увидел это. Не злость. Не холод. Беспомощность. И что-то внутри него… дрогнуло. Но он сжал зубы. Нет. Слишком поздно. Ты хотел этого. Чтобы он не объяснялся. Чтобы не было слов. Чтобы не было “почему”. Вот. Получай. Чонгук перевёл взгляд на Сору. Она смеялась. Живая. Тёплая. Настоящая. Без боли. Вот она — жизнь без него. Нормальная. Спокойная. Чистая. Я буду с ней счастлив. Он почти поверил в это. А Тэхён… он был похож на закат. Самое красивое, что существует в мире. И самое грустное. Потому что ты смотришь — и понимаешь: ещё немного… и его не станет. Утро. Пятница, 13-е. — Так, всё! — хлопнул в ладони Джин. — Я отказываюсь работать в атмосфере похорон! Он стоял посреди кухни части, завязав фартук. — Сегодня праздник! — Пятница, 13-е, — хмыкнул Юнги. — Очень оптимистично. — Значит, сделаем из ужаса — шоу, — отрезал Джин. — Хэллоуин по-корейски! На столе лежала огромная тыква. Оранжевая. Идеальная. — Намджун, начни, — великодушно сказал Джин. Все замерли. — Нет, — одновременно сказали Юнги и Хосок. — Да ладно, — усмехнулся Намджун, беря нож. — Что тут сложного? Пять секунд. Тишина. И— хрясь. Тыква… раскололась пополам. Не аккуратно. Не красиво. А как будто её… атаковали. Пауза. Чимин отвернулся, чтобы не засмеяться. Хосок прикрыл рот. Юнги тихо выдохнул: — Разрушитель миров. — Я просто… хотел быстрее, — нахмурился Намджун. — Ты ускорил её смерть, — сухо добавил Юнги. Джин забрал нож. — Отойди. Ты даже овощам не даёшь шанса. И вот в его руках— та же тыква стала произведением искусства. Аккуратные линии. Глаза. Улыбка. — Вот, — гордо сказал он. — Гук, смотри и учись, — поддел Хосок. — Я умею, — спокойно ответил Чонгук. — Ага, резать… людей взглядом, — хмыкнул Юнги. Смех. Лёгкий. Настоящий. Тэхён сидел рядом с Юнги за ноутбуком. Они разбирали новую версию поисковой программы. — Если добавить тепловые сигнатуры в реальном времени, — тихо сказал Тэхён, — мы сократим время поиска на 30%. Юнги кивнул. — И снизим риск. Хорошо. И на секунду— между ними было то самое. Старое. Тёплое. Чимин и Хосок чистили машину снаружи. Вода стекала по корпусу, солнце отражалось в металле. — Слушай, — сказал Чимин, — если мы доживём до пенсии, я буду мыть машины за деньги. — Ты и сейчас это делаешь за деньги , — усмехнулся Хосок. Юнги, как ребёнок, полез к пожарной трубе. — Смотрите, — сказал он, — я быстрее всех. И съехал вниз. Чуть не врезался в стену. — Почти, — спокойно прокомментировал он, поднимаясь. И казалось… что мир вернулся. Хотя бы на пару часов. Обед. Они сидели вместе. Как раньше. Почти. Разговоры. Смех. Еда. И вдруг— Чонгук. Спокойно. Слишком спокойно. — Знаешь, Тэхён… — он откинулся на стуле. — Иногда лучше не возвращаться туда, где тебя уже не ждут. Тишина. Нож в воздухе. — Особенно, — добавил он, — если ты сам всё разрушил. Никто не дышал. Тэхён медленно поднял взгляд. Без злости. Без боли. Пусто. Он встал. Тихо. Без слова. И вышел. Дверь закрылась. Юнги резко отложил приборы. Посмотрел на Чонгука. Долго. Холодно. — Ты мудак, Чонгук. Тишина. — Нет, — тихо добавил он. — Даже хуже. Пауза. — Потому что ты понимаешь, что делаешь. Чонгук сжал челюсть. Но не ответил. А где-то за дверью… уходил человек, который больше не хотел возвращаться. «Иногда мы думаем, что раним человека словами. Но правда в том, что слова — это только нож. А настоящую рану делает равнодушие, с которым его держат в руках».