Белые пятна на карте

Заголовок в газете был подобен удару под дых. Мейбл замерла посреди людного студенческого кампуса, и мир вокруг потерял краски, смазавшись в одно серое пятно. «Мэр Джерри все же намерен построить дорогу в Бобротауне…» Дальше она не читала. Не смогла. Горькая и обжигающая ярость, запульсировала в висках, заглушая голоса однокурсников. Она сбежала с лекций, но профессор даже не взглянул на нее. Преподавателям было все равно, а ей было все равно на них. Внутри все штормило от гнева. Ее скейт, разделяя ее боль — бился колесами об асфальт, отдаваясь каждым ударом в груди глухой, пульсирующей обидой. Она ворвалась в здание мэрии, как штормовой ветер, несущий разрушение. Намерения были теме же, она уничтожит его, все что их связывало. Разрушит их жизнь, что они так долго выстраивали с того дня как город чуть не обратился в пепел. Уничтожит его сердце, душу, всё до чего смогла дотянуться за это время. — У него совещание… — начал было Карл, секретарь мэра, но его писклявый голос только подлил масла в огонь. — Закрой рот, Карл! — отрезала Мейбл так, что тот, побледнев, вжал голову в плечи. Когда она влетела в его кабинет, заседание комиссии резко замерло. Джерри сидел во главе длинного стола на котором стояло нечто накрытое плотной тряпкой. Этот мужчина, такой родной и чужой одновременно, в этом строгом костюме, с этой вежливой улыбкой, предназначенной для всех, но как оказалось, фальшивой для нее одной. Мейбл, не сказав ни слова, размахнулась и со всей силы запустила в него скейт. Доска врезалась в его лицо с глухим стуком, и ее саму затрясло от содеянного, но отступать было поздно. — И это после всего, что мы пережили! — выкрикнула она, и ее голос сорвался, обнажая не гнев, а невыносимую, всепоглощающую боль. — После всего, что ты мне говорил?! Члены комиссии ахнули, кто-то привстал с места. Джерри слегка поморщился, коснувшись пальцами переносицы. Его нос, к счастью, уцелел, но взгляд, которым он обвел присутствующих, был тверд. Короткий, едва уловимый жест рукой в сторону двери, и комната опустела, оставив их наедине в звонкой, гнетущей тишине. Он устало поднялся из-за стола и медленно подошел к ней. В его уставших от работы глазах, которые она так любила, не было гнева. В них была усталость и та самая глубокая, взрослая печаль, от которой у нее всегда сжималось сердце. — Что на этот раз я сделал не так? — тихо спросил он, и в этом голосе послышались нотки непонимания, от которых ей захотелось разрыдаться. — Ты… ты строишь дорогу, — выдохнула она, с трудом сдерживая слезы. — Опять! Ты снова… Она стояла, чувствуя, как гнев уступает место чему-то липкому и холодному. Сожалению. Потому что Джерри не отшатнулся, не разозлился в ответ. Он просто смотрел на нее с той же бесконечной нежностью, от которой у нее снова подкосились колени. — Мейбл, — тихо позвал он, и в этом одном слове было столько всего: усталость от долгого дня, радость от хороших новостей и щемящая нежность к этой сумасшедшей девушке. Она хотела что-то сказать, но он уже взял ее за руку — мягко, но настойчиво, не позволяя вырваться. Она послушно слушала его голос, ненавидя себя за это. За то, что одно его слово, один жест заставляли ее забыть обо всем плохом. — Сегодня штат одобрил проект, который я и моя команда готовили с того дня как меня избрали на новый срок. Он откинул ткань, что скрывала макет на столе, и Мейбл ахнула. Дорога. Но не та что рисовало ее воображение. Это была изящная развилка, вписанная в черту города. Рядом с ее лесом, все ещё оставался лишь университет. Джерри протянул ей тяжелую солидную папку с документами. Мейбл взяла ее дрожащими руками, все еще не понимая, но уже чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Взгляни, — его голос звучал где-то над ухом, теплый и взволнованный. — Это новые геометки для строительства. А это… Он развернул огромный лист, и у Мейбл перехватило дыхание. Она узнавала эти очертания ситуации на карте. Лес, где прошло ее детство. Поляна, где они садили новые деревья всем городом. Речка с озером, где селились бобры — те самые, за которых она переживала и готова была жизнь отдать. — А это новая граница национального парка, — закончил Джерри, обведя пальцем красную линию. Она увидела подпись. Президентская печать. Герб Соединенных Штатов, сияющий золотом на официальном бланке. Ее пальцы сжали документ так, будто он мог исчезнуть. — Твои бобры теперь живут в заповеднике, — голос Джерри дрогнул от сдерживаемой гордости. — Твоя поляна под защитой государства. Ни один застройщик, ни одна лесозаготовительная компания никогда не посмеют тронуть этот клочок земли. Она не слышала его слов. Вернее, слышала, но они проходили сквозь нее, потому что внутри бушевало что-то гораздо более громкое. Стыд. Горячий, липкий, невыносимый стыд за то, что она посмела усомниться в нем. В том самом, кто год прятал от нее эту папку, кто договаривался с правительством штата, кто двигал границы ради ее дурацких бобров. — У нас ещё в планах озеленение крыш, а здесь вдоль трассы будут стоять экраны, чтоб было меньше шума… А вот тут… — Джерри водил пальцем по макету, увлеченный и горящий заботой обо всех, включая животных. А Мейбл смотрела на карту и плакала. Она не заметила, как он замолчал. Не заметила, как его теплые пальцы коснулись ее щеки, стирая влагу. — Прости меня! — выдохнула она сквозь рыдания, вцепившись в него мертвой хваткой, прижимаясь всем телом, будто боялась, что он исчезнет. — Я подумала… я подумала, что ты… Она не договорила. Потому что говорить об этом вслух было слишком стыдно. Пальцы Джерри легли ей на подбородок, заставляя поднять заплаканное лицо. Ему нравилось смотреть на то как эмоций сменяются на этом лице и ещё больше ему нравилось ее целовать, как сейчас. В этом поцелуе не было вопроса, как в первый раз. Не было упрека, как в последний. В нем было только обещание. Что для него нет ничего важнее, чем они вместе. С ним было уютно. Безопасно. И самое главное — теперь она знала это наверняка: он всегда будет выбирать ее. Доказательство стояло на его столе — этот проект, стоивший ему года жизни. Доказательство лежало в папке с президентской печатью. Доказательство чувствовалось в каждом его прикосновении к ней. Мейбл, не разрывая поцелуя, толкнула его к столу. Край макета дрогнул, деревья из пенопласта качнулись, но ни один из них не обратил на это внимания. Ее руки сами потянулись к галстуку, ослабляя узел, который она завязывала сегодня утром. Потом эти чертовы пуговицы рубашки, такие мелкие, такие непослушные, когда пальцы дрожат от желания. Она хотела сказать ему все тем единственным способом, которым умела, когда слова казались слишком мелкими. Сказать спасибо. Сказать «прости». Сказать «я люблю тебя так сильно, что это больно». Джерри вздохнул — выдох облегчения, смешанный со смехом — и перехватил инициативу, прижимая ее к себе так крепко, что мир за пределами этого кабинета перестал существовать. Где-то сзади порвалась карта, придавленная его локтем. Макет безвозвратно потерял пару пластиковых деревьев. И никому не было до этого дела. — Надо сбавить обороты… — выдохнул Джерри ей в губы, но в его голосе не было и тени решимости. Одна лишь последняя попытка быть благоразумным, обреченная на провал. — Нет! — Мейбл уже сама целовала его — жадно, собственнически. Ее пальцы уже копошились с пряжкой ремня, и под ее ладонями чувствовался твердый, горячий, пульсирующий сквозь ткань брюк член. Джерри шумно втянул воздух, когда ее костяшки скользнули по напряженной плоти. Его руки, уже стягивали с нее футболку, обнажая хлопчатый топ черного цвета, под которым угадывалась тяжесть груди. — У меня нет презерватива, — выдохнул он, голос его сел, стал хриплым, низким. — Ты же опять попросишь… Он смотрел, как вздымается ее грудь под тканью, как твердеют соски. У него самого пересохло во рту от ее прикосновений. Кровь прилила к паху, и член дернулся в ответ на ее близость, на этот запах сводящий с ума, смесь духов, молодой кожи и леса. — Не попрошу, — выдохнула Мейбл, расстегивая свои джинсы. Она стянула их резко, позволив упасть в ноги, оставшись в одних трусах — таких же хлопковых как топ, простых но практичных. Джерри видел, как на ткани мотни темнеет влажное пятно. От этого зрелища его член дернулся снова, сильнее, упираясь в ткань собственных трусов. Мейбл ловко забралась на него сверху, расставив колени на столе по обе стороны от его бедер. Стол скрипнул под их общим весом, но ей было плевать. Она опустилась так, что промежность, влажная и горячая даже сквозь два слоя ткани, прижалась к его члену, торчащему сквозь трусы напряженным колом. — Я не попрошу, — повторила она, глядя ему в глаза. — Пожалуйста, Джерри… Мне это нужно. Ты мне нужен. Она качнула бедрами, потираясь о него, слегка потеряв дыхание в хрипе. Джерри чувствовал, как его смазка с головки пропитывает ткань его трусов, как и она сама течет там, пропитывая ее трусики насквозь. — Я же не остановлюсь … — выдохнул он, сжимая пальцами ее бедра. Кожа под его ладонями горела. Он видел, как дрожит ее тело — мелко, часто. Как грудь тяжело вздымается под топом. И взгляд, от которого всегда хотелось бежать, потому что именно ее взгляд заставлял чувствовать себя влюбленным мальчишкой. Она снова качнулась мазнув жаром по его трусам, и он не выдержал. Достаточно лишь слегка отодвинуть мотню в сторону, касаясь пальцами ее половых губ. Разгоряченные, припухшие, наверняка они блестели от ее смазки, и Джерри провел пальцем между ними, собирая эту влагу, чувствуя, как она вздрагивает от прикосновения. — Ты течешь, — Он шепчет ей это в шею, слегка прикусывая кожу — Даже сильнее чем вчера. Она замерев в дыхание, молча откинула голову назад, подставляя шею его губам и прижимая его голову руками к себе. Он прикусил кожу там, где билась жилка, посасывая, чувствуя солоноватый привкус ее гнева и страсти. Его палец скользнул внутрь, мокрая, открытая для него одного, как тогда впервые, так и сейчас. — Пожалуйста, — выдохнула она, и это «пожалуйста» значило для него все, даже та ложь что последовала дальше. — Я не попрошу, давай Джерри, пожалуйста. Джерри убрал руку и одним движением стянул свои трусы. Напряженный и влажный от смазки член, с темно-розовой головкой, пульсирующей в такт сердцу. Он придержал его направляя в сочащуюся дырочку. Она насаживалась медленно, дюйм за дюймом. Так чтоб он чувствовал, как стенки ее влагалища раздвигаются, принимая его всего постепенно. Влажно и тесно внутри, пульсирует вокруг еще до того, как он вошел до конца. Когда Джерри уткнулся в самую глубину где была шейка матки, Мейбл выдохнула с таким звуком, будто только что научилась дышать. Она опустилась и поднялась, куда увереннее чем год назад. Но все также слаще. Джерри любил эту мысль и лелеял ее каждый раз, он был и будет у нее первый. Он ей нравится, ей нравится скакать на нем, ей нравится, что он может легко и осторожно сжать ее грудь. Даже через ткань, но все же… Мейбл позволяет это лишь ему, дарить ей удовольствие быть женщиной, счастливой и полной. — Люблю тебя, — Мейбл шепчет ему на ушко, поднимаясь и опускаясь, чувствуя как внутри все распирает — Прости меня, ах Джерри, пожалуйста. — Не говори … Замолчав, Мейбл ускорилась, поднимаясь и опускаясь, их кожа терлась друг об друга. Их общая влага, что сочилась из места где они были вместе как единое целое, текла с его члена, мазала по ее ягодицам и его бёдрам. Мейбл целовала его, снова и снова зарываясь в волосы, что где-то были седыми, ладонями. Ее личный темп был медленным, нежным, она начинала, разогревала. Словно ждала, когда же ему отключит голову от их близости и ее отключило. Джерри подхватив свою девочку за бедра, перевернул ее на спину, сам вставая между ног. Мир который они строили этот год вместе, сузился до этого момента. То, как член входил в нее — глубоко, медленно, а потом выходил почти полностью, чтобы через мгновение снова наполнить всю до краев. Мейбл чувствовала каждый миллиметр его длины, каждую пульсирующую венку на разгоряченной плоти, каждое расширение головки, когда она упиралась в самое чувствительное место глубоко внутри нее самой. «Он без презерватива» — внутри все сжалось вокруг него еще сильнее, эта сладкая мысль которую она не могла контролировать.— «Если он кончит в меня…» Внизу живота разливался тяжелый, тягучий жар. «…у нас может быть ребенок.» Ребенок. Их ребенок. Маленький человечек с его носом, с его улыбкой… Мейбл подняла взгляд на Джерри, нависающего сверху, с раскрасневшимся лицом, со спутанными волосами, с капельками пота на лбу. Его глаза, в которых сейчас плескалось темное, звериное желание, — смотрели на нее с любовью и жаждой, он тоже этого хочет, он ждёт, что она попросит «… у нашего ребенка будут такие же глаза.» Пальцы нырнули под трусики и нашли клитор — набухший, горячий, пульсирующий. Она застонала в голос, когда подушечки пальцев коснулись чувствительной горошины, и начала водить по ней кругами — медленно, в ритме его движений. — Джерри… — выдохнула она, глядя ему в глаза. — Я хочу… Она не узнавала свой голос. Хриплый, низкий, срывающийся. Она видела, как он смотрит на ее руку, движущуюся между их телами, как расширяются его зрачки от этого зрелища. — Кончи в меня, — прошептала она, и эти слова обожгли губы. — Пожалуйста… хочу чувствовать… как ты там… во мне, внутри. Она обещала себе, что не попросит. Обещала, что будет благоразумной. Но сейчас, когда внутри уже начинало подкатывать то самое, неизбежное, когда каждый мускул дрожал в предвкушении взрыва, она была не в силах сдерживаться. По телу разливалась сладкая истома. Уши горели огнем, предательски краснея. Губы онемели, будто тысячи иголочек покалывали их изнутри. Она сжималась вокруг него все сильнее, все быстрее, и ее пальцы на клиторе двигались в исступленном ритме, подстегивая нарастающую волну. — Ах, Джерри, я щас кончу, пожалуйста… пожалуйста, не вытаскивай! Джерри молчал. Он не сказал ни слова. Просто ускорился, вбиваясь в нее глубже, жестче, теряя последние остатки контроля. Его дыхание сбилось, стало рваным, хриплым. Он больше не мог думать и быть разумным. Только чувствовать, как эта девушка сжимает его, как течет вокруг него, как ее пальцы ласкают себя там, где они соединены. Он терялся в ней весь. В ее запахе, в ее вкусе, в ее дрожи. В этом безумном, невозможном, почему она такая… Невозможная… С ее губ совсем тихо сорвалось последнее «Джерри» — тише выдоха, тише вздоха, тише всего на свете. И тело ее выгнуло дугой, отрывая затылок от стола, выгибая грудь навстречу невидимому солнцу. Внутри нее все сжалось. Туго и горячо, ритмично — мышцы влагалища обхватили его, массируя, сжимая, вытягивая последние остатки разума. Джерри с хриплым стоном, похожим на рыдание, загнал себя как можно глубже, куда только мог дотянуться. Он чувствовал, как яйца поджались, как по семейному канатику пошла горячая волна, выталкивая сперму наружу долгими, пульсирующими толчками. Он кончил в нее. Как можно глубже. Как она хотела. Как он хотел. Тепло разлилось внутри — сначала горячими толчками, а потом приятной тяжестью где-то внизу живота. Мейбл чувствовала каждую пульсацию, каждую каплю, которой он наполнял ее, и от этого по телу расходилась довольная, сытая истома. Дыхание вернулось вместе с улыбкой. Девушка расслабилась так же резко, как напряглась за мгновение до этого — обмякла, растекаясь по столу. Внизу живота разливалось приятное тепло, влага сочилась из нее, смешиваясь с тем, что он оставил внутри, и от этого ощущения хотелось мурлыкать. — Люблю тебя, — выдохнула она, приподнимаясь на локтях. Она чуть подалась назад, и член, перепачканный спермой, выскользнул из ее влагалища. Из нее тут же потекло по промежности на ягодицы, на стол, на несчастную карту с границами новой лесной зоны. — Ты в порядке? — она вдруг нахмурилась, глядя на его раскрасневшееся лицо. — Тонометр принести? Джерри с улыбкой прижался лбом к ее лбу. Дышал он тяжело, с хрипотцой, но глаза светились теплом. — Я же говорил, что не смогу остановиться, — выдохнул он ей в губы без тени упрека, скорее с восхищением. — Ну зачем ты… — Ты так говоришь, словно не хотел, — усмехнулась Мейбл, проводя пальцами по его влажному виску, убирая прилипшие пряди. — Мы ведь договорились, — он все-таки попытался изобразить строгость, но голос предательски дрогнул. — Сначала ты закончишь университет. — Это будет через полгода, — она прикусила губу, пряча улыбку. — Как раз. Да и мама твоя уже год у меня внуков просит. — Не приплетай к своей похоти мою мать, — фыркнул Джерри. — Хорошо, — Мейбл подалась вперед и поцеловала его, бесконечно нежно. Ее руки обвили его голову, прижимая к своему плечу. — Если пронесёт, начну принимать таблетки. На макете дорога из пенопласта, не выдержавшая бурного секса, рухнула на картонные дома, погребая под собой целый микрорайон. Бюджет города Бобротауна только что лишился нескольких пластиковых деревьев и части транспортной развязки.