Люблю мгновения

Я не люблю истории, я люблю мгновения. Ради одних только мгновений я пожертвовал тем, что у людей обычно называется «историей жизни». Вы никогда не услышите от меня названия того города, из которого я родом, никогда не узнаете, есть ли у меня родные братья и сёстры (а если есть, то как их зовут? сколько им лет? любят ли они мгновения так же, как и я?), а уж тем более не догадаетесь, как именно я сюда попал. Вам не стоит этого знать. Я так решил. Я известен всем как Шакал Табаки, и меня вполне устраивает эта кличка. Это был такой персонаж из старого мультика: он был прихвостнем, шестёркой, и я до безумия радуюсь всякий раз, когда и меня таковым называют. К сожалению, на последнем кругу меня редко так обзывали; должно быть, потому, что держался я большую часть времени обособленно, ни с кем не заводя тесной дружбы. К счастью, впереди у меня новый круг. Чистый, белый, как лист бумаги. И я обязательно напишу на нём всё, что не успел в тот раз, в те разы... О, я до сих пор помню каждый из них. Я – главный здесь. Да-да, именно я, а не какой-нибудь Ральф, или Сфинкс, или, упаси Господь, Слепой. Ух и попил он моей крови на последнем кругу, прямо-таки вампир настоящий. А я, между прочим, его сильней. Всегда был сильней и всегда буду. Сколько у меня уже было таких, как Слепой, – не сосчитать!.. Был вот как-то, помнится, на одном из моих самых первых кругов старшак по кличке Король. Гордый, как лев. Напыщенный, как индюк. И привычка у него была дурацкая – всех своих крестников заставлял он себе как бы служить, быть всюду при нём и все дела за него делать. Среди них и я был, да-да! Тот самый Вонючка, невыносимый мальчишка на скрипучей коляске, которого так терпеть не могли учителя и так обожали состайники. Правда, я тогда ещё совсем неопытным был, едва-едва круги менять научился (впрочем, это неважно). Король меня быстро приметил, он был Ходок, и, должно быть, чуял во мне ту потустороннюю силу Дома, частью которой являлся сам. Король был миловидным и ростом совсем коротышка, оттого младшие его совсем не боялись, а вот меня они слушались отлично. Король это приметил и приблизил меня к себе: мы стали спать на соседних постелях, сидеть вместе в столовой, и везде, везде он неизменно ледяным и жутко красивым голосом называл меня: Шакал, Шакал, Шакал... Вскоре и остальные это подхватили; так с тех пор и повелось. Что же, вы хотите знать, стало с моим крёстным? Ах да, Король... Король умер от рака в семнадцать лет. Тот самый могучий и прекрасный вожак Четвёртой, что в своей красоте не уступал Лорду, а в уме – Слепому, был повержен всего-то каким-то раком. Сгорел бесследно, как сгорает бумага. А кличка моя осталась со мной. Табаки, как и Вонючкой, мне нравилось называться, и с той поры на всех кругах я подстраивал события так, чтобы меня сначала окрестили Вонючкой, а затем – Шакалом. Эй, Король! Если слышишь меня – спасибо тебе за кличку! Я – самое могущественное существо во всём Доме. Всё, что может произойти в этом здании, я могу начать и остановить, когда захочу, а могу и не начинать, и не останавливать, а только наблюдать со стороны, как другие суетятся, ломают головы, сходят с ума, пытаясь разгадать загадки Дома, загадки, которые я давно уже разгадал, а некоторые и создал сам. О, знали бы вы, как это увлекательно – смотреть, как один психически нездоровый парень бьёт морду другому только потому, что ему привиделось во сне, будто тот, другой, ему нагрубил. Как очаровательно, как чудно, что никто из присутствующих в комнате даже не догадывается, даже представить не может, что этот сон наслал ему я... Одним словом, быть самым сильным и мудрым созданием в этих стенах – ни что иное, как одно сплошное удовольствие. Удовольствие – это мгновение. А мгновения, как вы помните, я люблю. Я – серый кардинал серых стен Дома, самый незаметный из всех его заметных фигур, на каком бы кругу не находился. Слепой, Король, Сфинкс – все они для меня всё равно что дети, в сравнении с которыми я похож на глубокого старика. Нет, конечно, и до меня были те, кто умел прыгать по кругам, повелевать временем и управлять делами Дома «из тени»; одним таким из хороших моих знакомых, например, был Седой. Он нравился мне особенно сильно, у нас с ним было много общего, но, так уж вышло, наши с ним пути разошлись. На последнем кругу, о котором я уже упоминал выше, Седой решил остаться навсегда. Он ушёл на Изнанку, как всегда и хотел. Я так и не успел спросить у него, отчего он не сделал этого раньше. Мы прошли с ним рука об руку, наверное, около тридцати кругов, и все эти разы он неизменно покидал Дом незадолго до своего выпуска. Да, он определённо мне нравился: немногословный, стойкий, как оловянный солдатик, пускай и альбинос, а главное – Седой был такой же, как я. Он был вторым Хранителем времени на моей памяти (помимо меня, разумеется). Готов поспорить, вам интересно, кто же был первым. Но на этот вопрос я, пожалуй, отвечать не стану. Ах, как я устал от этих глупых вопросов! На последнем кругу был у нас в Четвёртой один такой парень, Эрик Циммерман, Курильщик, бывший Фазан. О, вы даже вообразить, даже допустить в своём мозгу не сможете, как замучил он меня своими вопросами! «Табаки, а почему небо голубое? Табаки, а почему у вас в коридорах на стенах рисуют? Табаки, а почему ты по вечерам, когда все из комнаты уходят на ужин, остаёшься сидеть у окна и смотришь на своё отражение в нём так, словно сам себя...впервые видишь?» (Ах, молодец, что заметил, Курильщик, какой же ты у нас наблюдательный!) Впрочем, если я скажу, что такое поведение несчастного Циммермана совсем уж сводило меня с ума, это будет грязная ложь. Сходил с ума я сам по себе, успешно и ежедневно, без всяких там «помощников». Нет, снова вру: помощники у меня были. Их было два: зеркала и часы. Зеркала я терпеть ещё мог, в конце концов, они были везде, даже в ручках своей коляски я при желании мог разглядеть своё отражение, если бы всерьёз этим занялся. В отражениях оконных стёкол, в зеркалах в ванной и в столовой, – везде и всегда, из круга в круг я видел одну картину: тощий, лохматый подросток в безумной одежде и на коляске. Я к нему, в общем-то, привык. Но к кое-чему не привыкну уже, наверно, никогда. Часы – все знают, как сильно я их ненавижу. Само слово, саму суть, саму концепцию времени, которым я повелеваю, я ненавижу самой чёрной ненавистью из возможных. И мне прекрасно известно, откуда во мне это. Часы – это и есть моя история жизни. История, которая началась тогда, когда я родился на этот свет, родился от обычной женщины в обычном городе, вдалеке от Серого Дома, и которая не закончится никогда, ибо я вечный Хранитель времени этого Дома, а не временный, как Седой и тот, ещё один, про которого я умолчал. Они оба ушли, а я не уйду никогда. Да, возможно, я уже окончательно, бесповоротно сошёл с ума, слетел с катушек, поехал крышей, но ведь я этого и добивался! Моё безумие – мой Дом, а мой Дом – это моё безумие, и я безумно счастлив быть здесь. И я никогда, никогда не покину это место. Ведь должен же кто-то оберегать время.