Сердце, дающее трещину.

Шли последние дни экзаменов, а за ними уже маячили летние каникулы. Дни тянулись на удивление спокойно, наполненные тихой, почти мирной скукой. Лисы перебрасывались вопросами, кто где проведет этот месяц свободы — от экси, от учебы, и друг от друга. У Эндрю оставался всего один экзамен, через три дня. Мысль о нем даже не задерживалась в голове — проходной балл не был проблемой. На этот же день он назначил последнюю перед отпуском встречу с Бетси. После — до августа он её не увидит. Сейчас он лежал в кресле-мешке, бесформенном и мягком, глядя в потолок. Два часа назад Нил написал, что скоро выйдет из библиотеки, чтобы успеть на вечернюю тренировку. С началом сессии Нил словно провалился в другую реальность. Все время проводил в библиотеке, готовился к экзаменам так, будто от этого зависела его жизнь. Это раздражало. Эндрю практически не видел его. С утра — пробежка, к моменту, когда Эндрю просыпался и наливал себе кофе, Нил уже возвращался — уставший, но с этой своей дурацкой улыбкой. Пара часов — и он снова исчезал за дверью с рюкзаком, полным конспектов. Эндрю казалось, что тот переезжает в библиотеку жить — Нил даже сфотографировал свой «уютный уголок», заваленный книгами и пустыми стаканчиками из-под кофе. Аарон, кстати, задротил в той же библиотеке, срываясь на любого, кто имел неосторожность дышать с ним рядом. Кевин всю неделю ныл о том, какое ужасное у него расписание, но теперь, когда все экзамены сданы, вернулся к привычному режиму — жаловаться на всё подряд. Ники сейчас на последнем экзамене, после которого сразу рванет в Штутгарт, к своему Эрику. Эндрю чувствовал себя странно. Не то чтобы плохо, но… пусто. Скучно. Ничего не происходило. А Нил все время был где-то далеко, а когда появлялся — под глазами залегали глубокие тени, и он смотрел на Эндрю с этой уставшей, но такой родной улыбкой, будто извинялся за свое отсутствие. Щелчок замка выдернул из мыслей. Нил вошел, шурша пакетом. Эндрю повернул голову, и внутри что-то кольнуло — остро, но не больно. Скорее как напоминание. Наконец-то. — Я купил овсянки, хлеб с колбасой и тебе мороженое, клубничное. — Нил разулся, поставил пакет на кухонный островок и, подойдя к Эндрю, опустился перед ним на корточки. — Как прошел день? Эндрю посмотрел на него. На этого идиота, который улыбается ему после бесконечных часов в библиотеке, после недосыпа, после всего. Нашел что спросить. Медленно, почти лениво, он протянул руку и щелкнул Нила по лбу — слабо, скорее для порядка. — Скучно, — тихо ответил Эндрю. — Когда последний экзамен? — Послезавтра. Но завтра я отдыхаю, чтобы прийти с новыми силами. — Нил кивнул сам себе, довольно, как довольный кот. — Я отлично подготовился. И мне помог Коул. Одногруппник, Коул Мёрфи. Честное слово, он объясняет так, что запоминается с первого раза. Во всяком случае, завтра я весь твой. — Он улыбнулся широко, зубасто, после встал с корточек и вопросительно приподнял бровь. — На тренировку? Эндрю вздохнул. Достаточно глубоко, чтобы Нил понял: это вздох смирения с неизбежным. Дурацкие тренировки с дурацким экси. Он поднялся с кресла, не говоря ни слова, и направился к двери. Нил за ним — как привязанный. Эндрю это нравилось. Не то чтобы он показывал это, но нравилось.

***

Тренировка прошла по обычному сценарию: на десятой минуте вспыхнула драка, следом — перепалка, Ваймак наорал и отправил всех на десять кругов. Джек с Шиной снова донимали Джостена, но Нил сегодня был в слишком хорошем настроении, чтобы реагировать. Он просто выматывал их до седьмого пота. Когда тренировка закончилась, Ваймак хлопнул в ладоши, привлекая внимание. — Так, макаки сингапурские, рты закрыли и слушаете меня. — Он облокотился об кулер с водой. — Это была последняя тренировка. Месяц вы можете быть свободны как ветер в поле. Потом начинаем летние тренировки, готовимся к новому сезону. Начнём жестко, потому что комитет наверняка подготовит очередную подлянку. — Он закатил глаза, устало и привычно. — Короче, валите с глаз моих. В полицию не попадать, своих не сдавать. Хороших каникул, засранцы. Лисы загалдели, радостно и шумно, рванули в раздевалку. Эндрю схватил Нила за рукав и потащил за собой, но по пути их окликнули. — Нил! Эндрю! — Мэтт, огромный с щенячьей улыбкой, как всегда. — Сегодня у девчонок кино, и в игры после. Приходите. Эндрю хотел уже послать его куда подальше, но Нил, скотина, кивнул. Мэтт радостно потрусил к Дэн. Эндрю выразительно промолчал и потянул Нила в раздевалку. После того, как они переоделись, они ждали остальных на парковке, на капоте Маз. Эндрю уставился на горизонт. Закрутил в пальцах сигарету — старую привычку, от которой осталась только форма, ритуал. Не зажигал. Просто крутил, чувствуя взгляд Нила рядом. Тот молчал, но Эндрю знал этот взгляд — внимательный, понимающий. Без вопросов. Он бросил курить еще в прошлом году. После матча-реванша с «Воронами», когда случилась та потасовка на корте. Он был недостаточно быстрым, ему не хватило скорости и выносливости, из-за того что был слишком далеко. Пропустил удар, который должен был заблокировать. Нил получил перелом руки, а Ваймаку и Кевину пришлось с силой оттаскивать от того, кто был виновен — тот Ворон, наверняка, заработал перелом кисти, носа и, возможно, расшатанную психику. В следующие выходные приехали Жан и Джереми — предлагать «ненужную поддержку». Жан тогда обозвал Нила всеми возможными словами, кричал, какой он идиот, и зачем тот только лезет на рожон. Но вместе с этим привез обезболивающие и мази. Затем Жан отошёл от Джереми и шагнул к Эндрю, встав так близко, что между ними почти не осталось расстояния. Голос — тихий, вязкий, пропитанный злостью и презрением, которое не нужно было играть. — Я не должен был позволить ему остаться с тобой. Он — лучшее, что с тобой случалось, и ты с этим согласишься. Но твои обкуренные лёгкие — это проблема. — Он сощурился, и в этом взгляде читалось всё: презрение, злость, какая-то колючая, почти звериная забота о том, кого Эндрю, по его мнению, не заслужил. — Ты допустил перелом его руки. А что дальше? Допустишь его смерть? Если он для тебя хоть что-то значит — брось. Ради него. Потому что с такими лёгкими ты не защитишь ни его, ни кого либо ещё. Он — заслуживает большего, чем смотреть, как ты медленно травишь себя этим дерьмом. Эндрю послал его. Далеко и нецензурно. Но слова остались. Застряли где-то под рёбрами и не выходили. Через неделю, после тяжёлого разговора с Би, он начал курить меньше. Нил заметил, но ничего не спросил — только смотрел иногда дольше обычного, будто ждал, когда Эндрю скажет сам. А в один из вечеров на крыше, когда Эндрю привычно потянулся за сигаретой, а Нил, сидя рядом, уже приготовился вдыхать дым — он вытащил из кармана пачку ирисок и бросил на парапет между ними. Нил тогда смотрел на него с широко распахнутыми глазами, глупо и… тепло. — Ты бросил? Эндрю кивнул, отправляя в рот сразу две ириски. Курить хотелось неимоверно. Почти полгода ушло на то, чтобы это тупое желание перестало дергать нервы. Он дал слово и сдержал. Теперь он мог просто крутить сигарету в пальцах, не боясь сорваться. — Пойдем? — Нил болтал ногами, поглядывая то на Эндрю, то в сторону Лисьей норы, высматривая отстающих. Эндрю набрал воздуха и выдохнул с максимально возможной театральностью. — Ты как будто на эшафот собираешься, — Нил слабо улыбнулся и закатил глаза. — В прошлый раз же нормально всё было? — Кроме того, как тебя пытались напоить и уговорить обчистить «Волмарт». — Но всё обошлось. — Это не значит, что они не попробуют снова, — буркнул Эндрю, спрыгивая с капота. Из Лисьей норы вышли Ники и Кевин, оживленно о чем-то споря. За ними маячил Аарон. Все расселись по машине, не без привычных жалоб Кевина на неудобные задние сиденья. Но Аарон, оставшийся стоять у водительской двери, дождался, пока Эндрю опустит стекло. — Я к Кейт на свидание, — сказал он, довольно ухмыльнувшись. — Развлекайтесь без меня. Эндрю цокнул и нажал на газ, выруливая с парковки. К этой Кейтлин он почти привык. Почти. Признал, что у нее есть яйца — побольше, чем у Аарона. Но все равно — заноза в заднице. Хотя в прошлом году, на день рождение, она даже пыталась задобрить его мороженым. Неудачная попытка, но мороженое он съел. Мороженое пропадать зазря не должно.

***

Эндрю сидел на подоконнике в гостиной и смотрел в экран ноутбука Кевина. Там шёл какой-то сериал. Тея заставила Кевина посмотреть, и это было правильное решением. Из комнаты Ники доносилось не только грохот, но и пение. Он напевал какую-то дурацкую немецкую песню, которую выучил ради Эрика, периодически сбиваясь на мат, когда очередная футболка не влезала в и без того переполненный чемодан. Нил был на кухне, готовил горячие бутерброды. Эндрю поймал себя на том, что его взгляд то и дело соскальзывает в его сторону. Слишком далеко. Ему захотелось, чтобы Нил был ближе. Чтобы он… что? Эндрю не успел додумать — одновременно пиликнули два телефона: его и Кевина. Сообщение от Дэн в командный чат. Кевин, оживившись, резко захлопнул ноутбук. Бедный мальчик, похоже, сериал ему всё-таки не зашёл. Наверное, потому что там никто не бегал с клюшкой. — Вы идете? — Кевин повернулся к Эндрю. Эндрю только цокнул, переведя взгляд на Нила. Тот стоял у кухонного островка и с невероятной скоростью уничтожал бутерброды, набив ими полный рот. Нил кивнул, промычав что-то в знак согласия. Кевин поморщился. — Прожуй сначала. Ты сейчас как хомяк, который набил щеки на зиму. Нил выдал в ответ нечленораздельное, но с отчетливо раздраженной интонацией. Кевин закатил глаза и ушел в свою комнату. Эндрю слез с подоконника и подошел к Нилу. Тот все еще пытался справиться с бутербродами. — У тебя еду отбирают? — Эндрю склонил голову набок, рассматривая раздутые щеки. Внутри шевельнулось что-то странное — почти детское желание ткнуть пальцем в эту щеку. Он не стал себе отказывать. Нил закатил глаза, дожевал наконец и выдохнул: — Я проверял, сколько могу за раз съесть. Три влезло. Думаю, если купить батон поменьше, можно будет запихнуть раза в два больше. Эндрю промолчал. Что взять с идиота. — Эндрю, можно? — Нил приподнял руки, останавливая их в миллиметре от щек Эндрю. Этот вопрос — «можно?» — был между ними ритуалом. Но сейчас что-то кольнуло. Злость? Нет. Скорее… нетерпение. Он понял, что ждал этих рук. Ждал, скучал по ним. Скучал — что за бред. Вместо ответа он сам взял ладони Нила и прижал к своим щекам. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Это было больше, чем просто «можно». Это было — «я ждал», «я хочу». Ему хотелось, чтобы Нил чувствовал это сам, без слов — по тому, как напряглись пальцы на чужих ладонях, как предательски часто заколотилось сердце. Нил мягко улыбнулся и поцеловал его. Медленно, долго, будто не мог оторваться. Эндрю был бы совсем не против, если бы это длилось вечность. Нил поворачивал его лицо в разные стороны и целовал везде: лоб, кончик носа, подбородок, руки Эндрю, которые всё еще лежали поверх его ладоней. Эндрю не знал, как это назвать, но ноги вдруг стали ватными, будто он сам растворялся в этом моменте, таял под этими губами, забывая, где заканчивается он и начинается Нил. Нил запрокинул его голову и потянулся к шее — медленно, будто смакуя каждое мгновение. Губы скользнули вниз, оставляя за собой дорожку поцелуев: от уголка челюсти, по бьющейся жилке, ниже, к изгибу шеи, заставляя Эндрю выдохнуть сбивчиво и глухо. Нил не торопился, словно знал, что каждая секунда только разжигает огонь под кожей. Эндрю запрокинул голову ещё выше, открываясь, позволяя, чувствуя, как внутри всё сжимается и одновременно распускается, как цветок на слишком ярком солнце. Эндрю потянулся рукой к рыжеватым волосам, пальцы запутались в мягких прядях, сжимая их, а губы Нила тем временем спускались всё ниже, достигая ключицы. И когда дыхание уже сбилось окончательно, он почувствовал, как ладонь Нила ложится ему на плечо — спокойно, уверенно, без намёка на давление. Эндрю вдруг перестал понимать, куда девается граница между ними: то ли он тянет Нила ближе, то ли просто не может разжать пальцы. — Вы там идете или нет? — донеслось из коридора, и Эндрю захотелось придушить Кевина голыми руками. Эндрю моргнул, возвращаясь в реальность. Губы Нила были так близко — он всё ещё чувствовал их дыхание на своей коже, там, где только что скользнули губы. Они будто оставили следы, который теперь горели. Но Нил, услышав Кевина, отстранился. Слишком быстро. Слишком резко. Эндрю почувствовал, как уходит тепло, как воздух между ними становится пустым и ненужным. Где-то в груди шевельнулось что-то острое, злое — на Кевина, на то, что момент рассыпался, даже не успев стать чем-то большим. Нил выглянул из-за кухонного островка, что-то ответил — Эндрю не вслушивался в слова, только в голос, ровный и спокойный, будто ничего не случилось. Будто секунду назад его губы не скользили по шее, не заставляли сердце сбиваться с ритма. Потом Нил повернулся к нему и шепнул, почти касаясь губами уха: — Пойдём, нас уже потеряли. Сегодня день боевика. Он отпустил руки, и Эндрю вдруг почувствовал пустоту — там, где только что была чужая ладонь, прижатая к щеке, теперь остался только остывающий след. Нил протянул одну руку, раскрытую, приглашающую. Эндрю не понимал, зачем он её берёт. Не понимал, почему его пальцы сами сжимаются вокруг чужих, почему он не может отпустить, почему внутри всё ещё тлеет это тупое, незнакомое раздражение на то, что их прервали. Нил потащил его в прихожую, где уже стоял Кевин — свежая футболка, руки сложены на груди. Он опустил глаза на их сцепленные пальцы, бровь поползла вверх. Эндрю ничего не сказал. Во взгляде, который он обрушил на Кевина, было всё: от ледяного «отвали» до внятного и нецензурного пожелания провалиться сквозь пол. Но Кевин только хмыкнул и отвернулся первым — не потому, что испугался, а потому, что давно привык к этому.

***

В комнате пахло попкорном, приторными духами Элисон и едва уловимым ароматом цветов, которые Рене расставляла повсюду. Сами девушки спорили какой фильм смотреть. Ники, который успел каким-то образом оказаться здесь раньше них, болтал с Мэттом о всякой чепухе. На диване расположились первогодки: Картер Беннетт, Люси Хартвелл и Майло Гарсиа. Из троих только Картер был единственным с мозгами — спокойный, сдержанный, если не выводить. Эндрю запомнил его по стычкам с Джеком: Картер терпеть не мог, когда Джек строил из себя особенного мальчика, ничего не делая для того, чтобы стать особенным. Остальных Эндрю игнорировал, они платили той же монетой — осторожным молчанием. Он обошел компанию и плюхнулся в широкое кресло. Оно было мягким, провальным, и от него клонило в сон. Именно за это Эндрю его и любил. Бывали вечера, когда Нил, сам того не замечая, засыпал у него на плече в этом кресле. Сегодня он был уверен, что это тот случай. Свет погасили, оставив только тусклый подсвечник на столе, чтобы не искать в темноте еду. Нил подошел с миской попкорна и парой упаковок конфет, устроился рядом, впритык, касаясь плечом. Кинул Эндрю на колени какие-то кислые конфеты, миску поставил между своих ног. Первый фильм был неплох. Выбирал либо тот, кто разбирался в хорошем кино, либо ему просто повезло с выбором. Нил жевал попкорн первое время, но вскоре перестал. Эндрю съел все кислые конфеты, старательно сохраняя каменное лицо — как Нил умудрялся находить такую гадость? Сам Нил начал клевать носом ещё в начале второго фильма — то ли сказалась усталость после долгого дня, то ли сюжет оказался настолько скучным, что даже его запала не хватило. Пару раз он ещё встревал с комментариями, какой это бред, но после третьего шиканья притих. Теперь от него доносилось только невнятное бормотание — тихое, сонное, почти растворяющееся в шуме фильма. Через пять минут голова Нила тяжело опустилась Эндрю на плечо. Тот осторожно придержал его, устраивая поудобнее, чтобы не разбудить. Рене, сидевшая рядом, повернулась на звук и, заметив эту сцену, мягко улыбнулась. Эндрю медленно, не меняя выражения лица, поднял свободную руку и показал ей средний палец. Рене прикрыла улыбку ладонью. Когда на экране началась перестрелка, Нил вздрогнул — едва заметно, но Эндрю почувствовал. Он не пошевелился, только ощутил, как дыхание Нила снова выровнялось. А спустя пару минут Нил вдруг поднял голову, всё ещё сонный, потёр лицо ладонями, пробормотал что-то неразборчивое и пересел, облокотившись о колено Эндрю и подперев голову рукой. Эндрю вздохнул, всё ещё чувствуя на плече чужое тепло. Фильм закончился, и комната наполнилась привычным шумом — кто-то потягивался, кто-то уже спорил, во что играть дальше. Эндрю не слушал. Он поднялся с кресла, и Нил, так и не проснувшийся до конца, машинально потянулся за ним — ухватился за уголок его майки и послушно переставил ноги, когда Эндрю двинулся к выходу. Только пробормотал что-то невнятное себе под нос. В коридоре горел тусклый свет. Нил шёл почти на автопилоте, иногда спотыкаясь, но пальцы так и держались за ткань майки, будто это было единственное, что удерживало его на ногах. Эндрю сбавил шаг, позволяя Нилу идти в своём темпе, но тот всё равно умудрился качнуться в сторону, едва не вписавшись в косяк. Идиот. Их комната встретила их тишиной. Аарона не было слышно, наверняка остался у своей девки. Ники с Кевином ещё не вернулись, значит, зависли с остальными, что было хорошо. Эндрю не хотелось никого видеть, только чтобы Нил наконец лёг и перестал так выматывающе падать с ног. Умылись молча. Нил тер лицо ладонями, пытаясь стряхнуть сон, но получалось плохо — веки всё равно слипались, пока он чистил зубы. Эндрю стоял рядом, опершись о дверной косяк, и просто смотрел. Раньше он бы раздражался на такую медлительность. Сейчас — нет. Сейчас он просто ждал. Они легли в кровать, как привыкли за последние полгода: Эндрю — прижавшись спиной к стене, Нил — с краю, на случай, если понадобится быстро встать. Привычка беглеца, от которой Нил так и не избавился. Эндрю не возражал. Главное, что он был рядом. Эндрю помнил тот вечер, когда предложил это. Полгода назад, после двух встреч с Би и почти недели, ушедшей на то, чтобы собрать всю решимость в кулак и наконец сказать: «Спи здесь. Если хочешь. Без касаний». Тогда это казалось огромным, почти невыносимым риском. Он боялся, что даже присутствие Нила в одной постели окажется пыткой. Сначала так и было. Теперь он не представлял, как засыпал без него раньше. Без этого тихого дыхания в темноте, без тепла, которое просачивалось сквозь одеяло и оседало где-то под рёбрами, заставляя мышцы расслабляться впервые за весь день. Без этого странного, непонятного чувства, которое он отказывался называть, но которое каждый вечер напоминало: здесь безопасно. С ним — безопасно. Мысль была глупой. Нил заражает его своей глупостью — потому что она оказалась слишком тёплой, слишком мягкой для такого человека, как Эндрю. Совершенно не предназначенной для того, чтобы её произносили вслух. Эндрю никогда бы не сказал этого. Не смог бы. Слова казались слишком хрупкими для того, что росло внутри. Но оно всё равно росло. Без спроса, без разрешения — просто пробивалось сквозь слои бетона, которыми Эндрю когда-то залил всё, что могло болеть. Сначала тонкая ниточка, почти незаметная. Потом — упрямый зелёный росток, ломающий асфальт там, где ничего не должно было выжить. И теперь, глядя на спящего Нила, Эндрю вдруг понял: трещина уже слишком широкая. И её не заделать. Сейчас они лежали лицом к лицу. В комнате было темно, только слабый свет из окна падал на пол, оставляя их в тени. Нил уже спал — Эндрю видел это по ровному дыханию и расслабленным чертам лица. Или почти расслабленным. Даже во сне у Нила оставалась эта лёгкая складка между бровей, будто он ждал опасности. Эндрю разглядывал его. Спокойное лицо, длинные ресницы, ожог под глазом и глубокие, уже зажившие порезы на другой щеке. Взгляд скользнул ниже, к руке, которая расслабленно лежала между ними. Эндрю знал каждый шрам на этих пальцах: ожоги от автомобильного прикуривателя, хаотично разбросанные костяшкам пальцев, по коже. Следы, которые когда-то были свежими и кровоточащими, а теперь превратились в бледные рубцы. Некоторые уходили под плед, теряясь в темноте, но Эндрю помнил их все. Нил чуть склонил голову во сне, и его рука, лежавшая между ними, мелко доргнула. Эндрю смотрел на эту ладонь долго. Очень долго. А потом, почти не осознавая, что делает, приподнял свою руку и подложил под неё — так, будто это Нил держал его за руку. В груди разлилось странное чувство. Сначала приятное, тягучее, как мёд. А потом — тупая, ноющая боль. Хорошая. Такая, от которой не хотелось избавляться. Он поймал себя на том, что ждал этого. Ждал, чтобы Нил коснулся его сам — без вопроса, без этого дурацкого вопроса, который нужен им обоим. Он знал, что может взять инициативу, но что, если ему хотелось подарить эту возможность Нилу? Просто коснуться. Как угодно. Совсем не обязательно с интимным подтекстом — ему просто хотелось чувствовать себя нужным. Или это только для нормальных людей? Только для тех, кто не пережил того, что пережили они. Эндрю никогда не хотел, чтобы его касались. Чужие прикосновения и сейчас вызывают у него тошноту и желание сломать им пальцы. Он ненавидел это всей душой. И даже с Нилом поначалу было сложно — он боялся, что в плохие дни прикосновения будут отдавать отвращением. Но они не отдавали. Ни разу. Ни в хорошие дни, ни в плохие. Вместо этого — тихое, теплое «хочу», которому он не находил названия. Это было не то желание, за которым следует возбуждение. Просто — тепло. Чтобы спящий рядом человек был ближе. Чтобы не исчезал. Чтобы оставался рядом. Он не скажет этого вслух. Никогда. Потому что слова — это риск, а Эндрю не рисковал тем, что было по-настоящему важно. Но если не сказать, Нил не поймёт. Нил читал его как книгу, но даже книги иногда пропускают страницы. Что делать, Би? Эндрю мысленно вздохнул. Он уже знал, о чём пойдёт речь на следующем сеансе. Нужно ли морально подготовиться? Брать с собой Нила? Или разбираться с этим в одиночку, как он делал всегда? Воспоминание всплыло само: как он впервые спросил Нила, не хочет ли тот пойти к Би вместе с ним. Эндрю был зол и устал от того, что они оба не высыпались, дергались от каждого шороха. Он понимал: так дальше нельзя. Нилу понадобился день, чтобы переварить предложение. Он согласился со скрипом, с недоверием во взгляде — но согласился. Нил старался быть честным с Би ради него, ради них. И тот сеанс действительно помог: не сразу, но ситуация обрела положительный оборот. А дальше они справились сами. Хотя Нил всё равно отнекивался, говорил, что слова какого-то чужого человека не решат проблем. Но для Эндрю Би не была чужой. Она была… своей. Единственной, кроме Нила, кому он позволял заглядывать глубоко в его сердце. Эндрю моргнул, возвращаясь в реальность. Нил спал. Дышал ровно. Рука всё так же лежала поверх его ладони, и от этого контакта по телу разливалось то самое дурацкое тепло, которое он отказывался называть. Эндрю закрыл глаза, чувствуя тяжесть чужой ладони на своей руке. Где-то в коридоре хлопнула дверь, послышались приглушённые голоса — Ники с кем-то воодушевленно болтал. Эндрю сквозь сон подумал, что надо бы встать и заткнуть их всех к чёрту. Но рука Нила, всё ещё лежащая на его ладони, чуть дёрнулась во сне, и Эндрю остался на месте. Не из-за лени. Не из-за того, что голоса не бесили. Просто не захотел разрывать этот контакт. Даже ради тишины.

***

Какая-то возня вырвала Эндрю из сна. Он не открыл глаза — сначала просто замер, прислушиваясь к себе и к комнате. Тело уже было готово к любым действиям: мышцы напряглись, дыхание замедлилось, чтобы не выдать себя. Но тишина была мирной, опасностью не пахло — только привычное дыхание Нила сбилось с ровного ритма на что-то беспокойное. Эндрю приоткрыл глаза. В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь щель между шторами, рисуя бледную полосу на полу. Он повернул голову. Нил ворочался. Не так, как во время кошмаров — когда он каменел, застывал неестественно, будто тело пыталось стать невидимым, и только дыхание сбивалось на короткие, рваные всдохи. Сейчас всё было иначе. Нил просто елозил по постели, сбивая одеяло и смещая подушку, бормотал что-то себе под нос — спокойно, без паники. Эндрю заметил это ещё с зимы: у Нила появились «разговорные» ночи. В такие ночи он мог негромко вести диалоги с невидимыми собеседниками, и слова иногда можно было разобрать, если прислушаться. Обычно это была только невнятица, обрывки фраз на английском с пробивающимся британским акцентом, который Нил так тщательно прятал днём, или вообще иностранная речь, из которой Эндрю понимал лишь немецкий. Но сейчас было именно то, первое — спокойное, почти уютное бормотание. Значит, можно было не дёргаться. Однажды, в одну из таких ночей, Эндрю решил проверить. Было часа три ночи, Нил бормотал что-то по-французски. Эндрю тогда — тихо, почти без интонации сказал: «Не понимаю, о чём ты». И Нил ответил, переходя на английский. Осмысленно, связно, будто и не спал вовсе. Начал рассказывать какой-то бред про говорящего енота, который проверял у него конспекты, и про убегающие от него клюшки для экси. Голос был сонный, но слова складывались в предложения, предложения — в историю. А утром, когда Эндрю спросил, просыпался ли тот ночью, Нил удивлённо моргнул и покачал головой: «Нет. А что?» С тех пор Эндрю знал: иногда Нил видит сны. Не только кошмары — просто странные, дурацкие, бредовые сны, в которых мозг отключал фильтры. И после таких ночей Нил иногда рассказывал, что ему снилось. Эндрю не подавал виду, что слушает, но после третьей истории у него в голове начал складываться собственный, негласный топ самых глупых снов Нила Джостена. — …ки, — пробубнил Нил, переворачиваясь на спину. Движение было сонным, неловким — он как будто пытался устроиться поудобнее, но тело слушалось плохо. Руки сложились на груди, поверх пледа, пальцы чуть сжимались и разжимались в такт дыханию. Голова чуть запрокинулась, открывая шею. И только тогда Эндрю заметил: его собственная рука, которую он подложил под ладонь Нила перед тем, как заснуть, теперь лежала одна. Нил убрал руку во сне, и на том месте, где ещё недавно было тепло, теперь ощущалась пустота. Странная, почти физическая. Эндрю не успел подумать, почему это вообще имеет значение, — снова потянуло в сон. Он закрыл глаза, попытался устроиться удобнее, провалиться обратно в темноту. Но дыхание Нила сбилось, тот снова заворочался, и Эндрю, не открывая глаз, выдохнул: — Спи. Голос вышел тихий, хриплый со сна, и Эндрю сам не ждал ответа. Это было просто бормотание, просто звук, которым он обозначал: «Я здесь, я рядом». — Но ириски… сегодня, — вдруг ответил Нил. Эндрю замер. — Сегодня? — приоткрыл глаза Эндрю, говоря тем же сонным шёпотом. Сам не понял, зачем спросил. Просто выдохнул в темноту, потому что Нил заговорил — и ответ пришёл сам собой, без мыслей, без контроля. — И завтра ожидаются, — авторитетно заявил Нил и поднял указательный палец к потолку, как будто ставил кому-то диагноз. Палец покачался в воздухе секунду и бессильно упал обратно на грудь. Эндрю смотрел на него. Внутри, где-то глубоко, шевельнулось что-то тёплое и совершенно неуместное. Ожидается «Дождь из ирисок»? Он уже собирался закрыть глаза и провалиться обратно в сон, как вдруг Нил снова заворочался. На этот раз активнее: перевернулся на бок, откинув руку куда-то вверх. Рука сползла и коснулась его макушки. Эндрю замер. Тело даже не дернулось в поиске угрозы — он просто лежал и слушал, как дыхание Нила снова выравнивается. Мысль снова потянула в прошлое — в морозную зиму, когда отопление в общежитии работало через раз, а одеяла не спасали от холода. Той ночью Нил придвинулся к нему, инстинктивно ища тепло. Эндрю тогда только привыкал к чужому присутствию рядом, всё ещё просыпаясь от каждого шороха, от каждого движения, которое заставляло внутренности сжиматься в тугой узел. Нил беспомощно и бессознательно уткнулся лбом в плечо, тяжело выдохнул — и расслабился, перестав ёжиться. Эндрю тогда смотрел на него, наверное, очень долго. Не знал, что чувствовать и как реагировать. Не понимал, почему не отодвигается, почему рука, привыкшая сжиматься в кулак и наносить ответный удар, просто лежала расслабленно, неподвижно. Он просто ждал, пока Нил успокоится окончательно. А потом, когда тот затих, прижавшись к нему всем телом, Эндрю медленно — очень медленно — натянул одеяло повыше, укрывая их обоих. И не отодвинулся. Чтобы привыкнуть к этому — к теплу, к весу чужого тела, к тому, как Нил дышит ему в шею, — ушла бесконечность. Эндрю заснул только тогда, когда за окном начало светать. Сейчас он лежал неподвижно, чувствуя слабое тепло руки, коснувшейся его головы, и думал о том, как всё изменилось за полгода. Эндрю больше не просыпался в панике. Он больше не воспринимал его как опасность. «Ты делаешь огромную работу, Эндрю. Я горжусь тобой» — голос Би, находивший его в каждый переломный момент. Эндрю не знал, как назвать то, что чувствовал. Не знал, зачем вообще об этом думать. Но когда сон начал накрывать его, в последнем осознанном мгновении он заметил: его собственная рука — сама — чуть сдвинулась ближе. Не прикасаясь, просто сократив расстояние.