Ненависть

      Темная камера. Холодные стены, каменный пол. Уже три дня это её дом.       О ней не вспоминали, с того самого момента как поместили её сюда. Саманта не кричала и не звала охрану. Её камера была далеко от остальных, но она знала, что именно замок её семьи используют для заключения пленников подаренных войной. Потому что их король также поступал. Враг решил не изменять традициям. Король другой, функция также. И теперь она пленница в своем же доме.       За эти три дня она почти привыкла к своему одиночеству и голоду.        Грега она возненавидела как только он вошёл в её камеру. Высокий, холодный. Её тюремщик. Её личный демон. Он вошел в ее камеру так, будто это его дом, а она мышь, которая завелась в нем.       — Вставай, — сказал он, даже не глядя на неё.       Она не шевельнулась. Сидела в углу сжимая колени руками, и смотрела на него ненавистью, будто только в нем проблема, будто он ее единственная печаль.       — Я сказал — вставай.       Он подошёл, схватил её за волосы, дёрнул вверх. Она закричала от боли, от унижения, от бессильной ярости.       — Отпусти, мразь! — Мразь? — Он усмехнулся, приблизив лицо к её.       — Ты вообще знаешь, кто я?       — Знаю. Пёс короля. Цепной пёс, который лижет руки тому, кто его кормит. Он отпустил её. Она упала обратно в солому.       — Забавно, — сказал он спокойно. — Обычно пленницы умоляют о пощаде. Или пытаются соблазнить. А ты огрызаешься.       — Я лучше сдохну, чем буду соблазнять такого, как ты.       — Посмотрим. Он ушёл. Дверь захлопнулась. Она была рада. Но впервые за три дня, одиночество ощущалось острее.

***

      Он пришел на следующий день и выглядел почти счастливым, если сравнивать с вчерашней холодностью и грубостью. Принес ей воду и пирожное. Как ребенку. Как издевку. Она не взяла пирожное, только воду. Смотрела на него с ненавистью и молчала.       — Долго ты так протянешь? — спросил он на пятый день.       — Дольше, чем ты думаешь.       — Глупая, — он присел на корточки перед ней. — Тебя всё равно казнят. Твой отец проиграл войну. Твоя семья мертва. Осталась только ты. И ты выбираешь умереть голодной смертью в грязи?       — Я выбираю не быть твоей игрушкой.       — А кто тебя спрашивает? Будешь есть, пока я кормлю. Или умрёшь. Выбирай. А может тебе просто нравится роль мученицы? — криво улыбнулся он играя с ее грязными волосами.       Она вылила на него остатки воды.

***

      Через неделю она всё ещё пыталась умереть.       Он пришёл пьяный.       Она поняла это сразу по шаткой походке, по запаху перегара, по мутным глазам. Он сел на пол напротив неё, долго смотрел.       — Знаешь, — сказал он заплетающимся языком. — Я тоже тебя ненавижу.       — За что? — усмехнулась она. — Я тебе ничего не сделала.       — Ты — напоминание. О том, что я делаю. О том, кем я стал.       — Псом.       — Да. — Он кивнул. — Псом. Который убивает, насилует, пытает по приказу. А ты сидишь здесь и смотришь на меня так, будто я хуже самой смерти.       — Ты и есть хуже.       Он вдруг схватил её за горло. Сжал пальцы не сильно, но достаточно, чтобы перекрыть дыхание.       — Скажи это ещё раз.       — Хуже, — прохрипела она, глядя ему в глаза.       Он сжимал горло. Она не сопротивлялась. Просто смотрела.       — Чёрт, — выдохнул он, отпуская. — Ты совсем страх потеряла?       — Потеряла, — ответила она, кашляя. — В тот день, когда ты убил моего отца.       Он замер.       — Я не убивал твоего отца.       — Что?       — Твой отец жив. В плену. В соседней башне.       Она вскочила.       — Врёшь!       — Не вру. — Он покачал головой. — Король хочет обменять его. На золото. На земли. Ты здесь просто заложница. Чтобы он не рыпался.       — Зачем ты мне это говоришь?       — Не знаю. — Он потёр лицо руками. — Перепил наверное.       Она смотрела на него. И вдруг поняла, что он тоже пленник. Только его клетка больше. Грег сполз на сено, прислонившись спиной к стене.       — Мой отец, он правда жив? Ты давно его видел? Он знает, что я жива?       — Как много вопросов, а что мне будет за ответы?       Он улыбнулся так, как никогда прежде, не то чтобы Саманта много раз видела его улыбку, но от этой, у нее впервые пошли мурашки по коже.       — Грег, — она впервые назвала его по имени. — Ты ведь знаешь, что у меня ничего нет.       — О, у такой милой девушки всегда что-то есть. Мне нравится как твой ротик произносит мое имя, а что он ещё может?       — Ты? Ты намекаешь?       — М, я смотрю госпожа немного знает об этом?       — Видела, однажды видела, — краснеет Саманта, она бы ни за что не вела этот разговор с ним, но он знал слишком много важной для нее информации.       — Забудь. Не хочу тебя, — засыпая прошептал он.       Больше всего на свете она хотела разбудить его и узнать всё. Она думала над тем, чтобы разбудить его взяв в рот член. Но после его фразы о том, что он не хочет её, была не уверена в пользе подобного действия. Ведь он мог разозлиться.       Она уложила его к холодной стене, он не проснулся. Саманта легла рядом и впервые за долгое время, благодаря его теплому телу уснула не чувствуя холода.       — Не знаю. — Она закрыла глаза. — Не думай об этом.       Утром он проснулся первым. Смотрел на неё, спящую, и не мог понять, что происходит.       — Ты… — начал он, когда она открыла глаза.       — Ничего не было, — перебила она. — Забудь.       — Понятно, что не было, у меня бы не встал на тебя. Ты почему не сбежала?       — Сбежала? Куда же? У тебя один ключ, а значит крыло тебе открывают, мне не откроют.       — Черт. Забыл, что это твой замок.       — Я уже и сама об этом забывать стала. Отец правда жив?       — Да, но не говори никому, что я проболтался.       — Не скажу, если ответишь на мои вопросы.       Она улыбнулась, поняв, что трезвый, а не пьяный Грег дал ей рычаг давления на него, чтобы выведать информацию.       — Ты..... в общем бесполезна, почти. Твой отец только посмеялся, когда на него попытались давить при помощи тебя. Он даже не захотел прийти. Мы даже думал, что это игра, но нет. Ты жива только благодаря нашему королю, ты же наследница, чтобы не случилось, будет проще управлять землями, если правильно выдать тебя замуж.       Саманта слушала его молча, не перебивала.       — Черт. Я мечтала о том, чтобы отец был жив. А он был жив… — на её глазах появились слезы.       Грег сделал то, что не собирался делать. Никогда в жизни. Но тело приняло решение за него. Он обнял ее, возможно, чтобы не видеть её слёз. Возможно, потому что в камере и правда было холодно, а она теплая. Они стояли так долго.       Он ушёл молча. Просто не знал, что можно сказать.

***

      Через месяц она перестала считать дни. Она снова ела. Но не тюремную еду. Другую. Он не говорил где берет ее. Она не спрашивала.       Он приходил каждый вечер. Садился рядом. Молчал. Иногда говорил. О войне, о короле, о том, как его продали в рабство в детстве, как он выжил, как стал тем, кем стал.       Она слушала. Иногда отвечала. Иногда просто сидела рядом.       Однажды он не пришёл.       День. Два. Три.       На четвёртый день она поняла, что сходит с ума. Не от голода, еду приносили другие. От тишины. От того, что его нет.       Когда он вошёл на пятый день она вскочила.       — Где ты был?       — Думал. — Он сел на пол.       — Ты думать умеешь?       — Иногда бывает, но мне не нравится.       Она подошла. Села рядом.       — Я думала, ты не вернёшься.       — Думала или надеялась?       — Не знаю.       Он повернулся к ней. Посмотрел в глаза.       — А если бы не вернулся? Что бы ты делала?       — Ждала бы.       — Зачем?       Она молчала долго. Потом сказала:       — В моей жизни нет тепла, кроме тебя.       Он не ответил. Вместо этого взял её лицо в ладони и поцеловал.       Она замерла. Потом ответила.       Он толкнул её в солому. Она ударилась спиной, хотела встать, но он навис сверху, упёрся коленями в её бёдра.              — Руки убрал, — сказала она.       Он замер.       — Что?       — Руки. Сама сниму.       Он не двинулся. Смотрел сверху вниз, тяжело дышал. Она сама стянула платье через голову, отбросила в сторону. Села, упёрлась ладонями ему в грудь, толкнула. Он опрокинулся на спину.       — Лежи.       Она села сверху. Нагнулась, провела языком по его шее, по ключице, ниже. Он дёрнулся, схватил её за волосы.       — Не торопись, — выдохнула она ему в губы. — Ты хотел меня почти два месяца. Потерпишь ещё минуту.       Он замер. Только пальцы сжимали её волосы, и дыхание сбилось.       — Ты… — начал он.       — Тише.       Она поцеловала его сама. Медленно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами: злость, голод, страх, что это в последний раз. Он ответил. Грубо, жадно, но она не давалась, брала сама.       Она провела рукой вниз, сжала. Он выгнулся, зарычал ей в рот.       Она усмехнулась. Села на него. Медленно, до упора, глядя в глаза.       Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Не пленницу. Не врага. Не игрушку. Ту, кто сожрёт его целиком и не подавится.       Она двинулась. Медленно, нарочно мучительно медленно. Он попытался перехватить инициативу, перевернуть, но она прижала его плечи к соломе.       — Я сказала лежи.       — Сука, — выдохнул он, но в голосе не было злости. Только хрип, только сбитое дыхание, только пальцы, впившиеся в её бёдра до синяков.       Она ускорилась. Сама. Рвано, глубоко, кусая губы, чтобы не закричать. Он сжимал её, толкался навстречу, ломал ритм, но она держала, не отпускала, пока не рухнула ему на грудь, тяжело дыша, мокрая от пота, живая. Он притянул её к себе, зарылся лицом в волосы. Молчал. Только гладил её по спине, и пальцы дрожали.       — Что это было? — спросил он.       — Не знаю. — Она повернулась к нему. — Но я хочу ещё.       — Я тоже.       Она провела рукой по его груди. Остановилась на шраме.       — Кто тебя?       — Король. За непослушание.       Она поцеловала шрам. Он притянул её к себе. Она уткнулась лицом ему в плечо.       — Что будет завтра? — спросила она.       — Завтра я пойду к королю. Просить, чтобы тебя отпустили.       — Просить? Ты?       — Я.       — Он не согласится.       — Согласится. Если я скажу, что женюсь на тебе.       — А у меня спросить не нужно?       — А ты хочешь за кого-то другого?       — А тебе оно надо?       — Надо. Я не могу больше здесь. В этой клетке. С       — Я твоя пленница.       — Ты моя… — Он замолчал. — Не знаю, кто ты. Но не пленница.       Утром он ушёл. Дверь не запер.       Она ждала. Час. Два. Три.       Вечером он вернулся. Усталый, злой, но живой.       — Всё, — сказал он. — Ты свободна.       — Отец? — она спросила сдерживая слезы. Но не по нем они грозили пролиться.       — Больше не нужен.       — Его убьют?       — Хочешь попращаться?