ермунганд

У Соги Акемуры были слегка старомодные взгляды на многие вещи. Включая секс. Его голос даже в моменты, когда хотелось бы услышать что-то поживее, звучал монотонно и ровно, будто он скорее зачитывал лекцию, а не сидел сейчас на бедрах Юры, ерзая бедрами по ширинке. В этом было нечто… любопытное, наверное, потому что выглядело это дико, но Юра, к своему стыду, слегка терялся, потому что ожидал слегка иного, хотя сам он так и не мог обозначить, чего ждал на самом деле. — В древности считалось, что познания человека передаются друг другу через телесные жидкости… Оттого между самураями и их учениками было распространено сюдо. Старший учил младшего, даруя свою мудрость вместе с любовью. Конечно, если мы говорим о настоящей физиологии, это невозможно, только если это не специальное чародейство. Но сам факт такого сближения важен, потому что в него вкладываются не просто предполагаемые знания, а демонстрация силы и любви учителя к ученику, как к своему величайшему творению. — Ты так со всеми флиртуешь? — на выдохе произнес Юра, чувствовавший, что был уже на пределе. Эта монотонная лекция продолжалась уже какое-то время, и Акемура не останавливался, дразняще сидя перед ним и водя пальцами по торсу и ниже, двигая бедрами в ритме, который Юра никак не мог уловить, но воздействие которого ощущал слишком явно. — Кто-то под такое уснет. — С кем-то другим я бы избрал другую тактику. Но я знаю, что ты будешь слушать. — Ах, значит, подстраиваешься под меня? — Настоящий самурай всегда подстраивается под своего господина. Господин, да? Хозяин… Как собаку держать на привязи, только такая может перегрызть тебе глотку и не моргнуть. Он не ожидал, что все выльется в нечто подобное, ждал от Акемуры более возвышенного поведения, но тот, несмотря на статус близкий к божественному, все еще оставался человеком, и тело его, восемнадцать лет дремавшее, сейчас требовало разрядки. Ближе Юры у него никого не было, да и сам Юра не позволил бы кому-то коснуться его. Как великолепный меч, на который можно смотреть лишь избранным, таковым был и Сога Акемура. Они не говорили об этом, не произносили ни слова о том, какими будут между ними отношения, но поняли все и так. Как связь на каком-то высшем уровне. — Разденься, — приказным голосом произнес Акемура, и Юра повиновался. Холодные тонкие пальцы коснулись его кожи, пробежали вниз. Царапнули ногтями шрамы, остановившись дольше всего на том, что был на сердце. Неудачная попытка Рокухиры Тихиро его убить. — Ты хорошо сложен, но у тебя много шрамов. Дерешься неаккуратно. Я это исправлю… Исправишь как, хотелось спросить Юре. Научишь меня? Или будешь стоять подле и бдеть, чтобы ни волоска с моей головы не упало? Но одно поразило его, когда Акемура избавился от одежды следом, обнажив кожу, белую, как молоко — не только отсутствие шрамов, но и то, как юно он выглядел, будто застыв во времени в тот самый момент, как его закрыли в коробке Пандоры на самом нижнем уровне «Камунаби». Ни единой морщинки не скрывалось под слоями одежды, молодая подтянутая кожа, мягкая, нежная. Казалось, он не боец, скорее молодой принц, но Юра знал, насколько обманчиво было это зрелище — перед ним стоял величайший палач всей истории, пожертвовавший двести тысяч жизней ради процветания страны. Понимавший, насколько это аморально, но сделавший. Потому что так было нужно. Лицо его, нежное, юное, тоже было будто бы выполнено из фарфора. Когда пальцы Юры провели по нему, замерев на губах, Акемура куснул его за палец, а потом забрался на колени вновь. Невольно руки Юры потянулись к его бедрам, и Акемура уже мягче, нежнее, если такой человек мог быть нежным, произнес: — Расслабься. Я сделаю все, что нужно. Самурай совершит все ради своего господина… Он работал пальцами так быстро и аккуратно, что Юре не пришлось долго ждать — совсем скоро он ощутил приятное напряжение внизу, откинул голову назад, а Акемура, проведя рукой вверх, затем опустился сверху, так резко, что захватило дыхание. Снова размеренный цикл и ритм, вздохи и выдохи, тонкие пальцы Акемуры, державшие его за плечи, и сам он, вцепившийся ему в бедра… Черт, подумалось, он был не настолько молод, чтобы выдерживать такой бешеный ритм. Впервые за долгое время Юра вспомнил, что ему шел четвертый десяток; где-то там позади остался тот молодой человек, потерявший все, на его место встал голодный призрак. Но Сога Акемура, как дикий зверь, игнорировал это, танцуя лишь так, как считал нужным, в том ритме, и Юра был обязан подстраиваться под него. Самурай следовал приказу господина, но если господин не успевал, то от него, балласта, избавлялись. Юное… прекрасное… божество на пике своих сил. Сидело перед ним, желая больше и больше, и Юра собрался отдать ему всего себя, позволяя вести в этом танце одержимости. Когда он стиснул зубы и застонал, чувствуя, что скоро кончит, Акемура уставился ему в лицо, будто только этого и ожидая, будто желая — говоря ему, что примет все. Я стану для тебя героем, богом, любовником. Потому что я понимаю тебя и твое горе, и это моя вина, что когда-то ты стал несчастен — ведь я не довел работу до конца. Но теперь все будет в порядке. Потому что я рядом. — Потому что я рядом, — повторил Акемура, и Юра ощутил, что больше не мог держаться. Акемура принял все, что он выплеснул из себя, забрав без остатка. Затем он поцеловал его — голодный жадный поцелуй, и Юра вспомнил, что не он один тут желал — был Сога Акемура, почти двадцать лет проведший, словно во сне, и теперь, наконец, проснувшийся, как вылупившаяся из кокона бабочка, расправившая крылья после стольких лет. На вкус его обкусанные губы напоминали мед — столь сладко. Когда он поднялся с колен Юры, тот не смог даже сказать что-то или сделать. Он напоминал самому себе чашу, которую испили до дна, и всю ее забрал себе Акемура. Черт, с улыбкой подумал он, вот это безумная поездочка. Без особых сил он пронаблюдал за тем, как по бедрам Акемуры стекала жидкость, но тот, не обращая на это внимания, все равно встал и подошел к Юре. Следующий его поцелуй был не жаден, но нежен, как успокаивающая ласка напоследок после дикого танца. Даже принимая, он все равно вел. Но Юра, наверное, был и не против. Все же в контроле — не своем, но чужом — было что-то приятное. В том, чтобы забыть то, что он должен был еще сделать… Кто из них не хотел поддаться течению судьбы? — Я принял твою цель, твое желание и твои взгляды. Когда-то я поделился с тобой, а теперь ты отдал мне себя целиком. Спасибо, Юра. Я стану мечом в твоей руке еще раз. А затем, словно прирученный зверь апокалипсиса, опустился ему на колени, свернулся калачиком, маленький, аккуратный, и прикорнул, позабыв о том, что в будущем собирался поглотить этот мир, и Юра мог лишь гладить по спине с выпирающим позвоночником, гадая, когда этот хищник откроет глаза еще раз, но уже с другой целью.